класса, было, как обычно, несколько путей. Например, через главный вход или через чёрный, во двор. До дома близко так и так, но был всегда час дня. И говорило что-то во мне – туда не ходи, сюда ходи. А куда сюда? Глаза закроешь – а там журнал. Пять пятёрок, сука, пять. А у него – три. И четвёрка, но это ещё хуже, хуже, чем кол, – тот хоть исправить можно. Одно всё же, одно, но что-то ускользает от меня. Дым идёт, колеса крутятся, машина едет. Как едет? Колёса крутятся, она едет. Нет, стоп. Их вращает двигатель – но двигатель не видно. Надо смотреть внимательно. Я смотрю на тебя внимательно. Как, как? Надо смотреть ещё внимательнее.

Пришло – просто, как колумбово яйцо. Фил не пошёл к главному входу, потому что там толклись Кухмистров и его присные. Пошёл к чёрному.

Она шла навстречу, по коридору, к той же лестнице. Фил не сбавлял ходу, но Кораблёва, видя его, пошла быстрее, и я спустился за ней просто оттого, что не было другого пути. Чёрный ход, чёрная дверь, тяжёлая, будто смоченная водой; вот, она на пять, шесть ступенек ниже меня, толкает эту дверь; и видно, как лёгкая прядка прильнула к её лбу.

Чистой весной, в лето Господне семь тысяч пятьсот пятое, пять тысяч семьсот пятьдесят седьмое, тысяча девятьсот девяносто седьмое, мая четырнадцатого дня, она вышла из школы с чёрного хода, повернула направо, через калитку на северной стороне ограды покинула территорию школы и направилась через квартал, в общем, на север-тень-восток, к подворотне, и оттуда на Пантелеевский бульвар, а по нему двинулась на юг по тротуару нечётной стороны. Пройдя полтора квартала, она повернула налево, на Дровяную, и зашла во двор между двадцать третьим и двадцать пятым домом.

Фил шёл за ней в десяти-пятнадцати шагах, не отставая, не приближаясь; она не оборачивалась, но чем дальше он шёл за ней, чем был ближе к её дому, к её земле, тем сердце билось сильнее, тем сильнее схватывало, сосало под ложечкой. Едва лишь она скрылась в подворотне, вжжжух! – на одной пятке развернулся на все сто восемьдесят, припустил вдоль по улице, только видели меня! Добежал до Пантелеевского и там нырнул в кусты, будто чтоб спрятать бешеные глаза от кого – да листья ещё толком не налились, и этим ветвям не скрыть меня.

И там вот меня встретил страх и обнял так крепко, как обнимают вернувшегося из дальнего странствия, холодными, сухими руками, так сильно, что Фил даже не знал, чего именно боялся. Святотатство, имя моё святотатство, туда я шёл, куда Бог не велел мне идти, но знаешь ли ты, что я не мог пойти никак иначе? У главного входа стоял Кухмистров, но не только поэтому.

Не помня как, добрёл до дома, на свой четвёртый-с-половиной этаж, и, прямо в прихожей, едва скинув ветровку, припал спиной к стене, слушая костями, что там и не идут ли за мной, уже на мою землю, поелику я вторгался на чужую. Напротив на тумбочке стоял телефон – ехидно-желтый телефон с чёрным циферблатом. Я всматривался в него и ждал – вот он должен зазвонить, но кто и зачем должен был звонить, я не знал.

И всё же, чистой весной, в лето Господне семь тысяч пятьсот пятое, пять тысяч семьсот пятьдесят седьмое, тысяча девятьсот девяносто седьмое, мая пятнадцатого дня, она вышла из школы с чёрного хода, повернула направо, через калитку на северной стороне ограды покинула территорию школы и направилась через квартал, в общем, на север-тень-восток, к подворотне, и оттуда на Пантелеевский бульвар, а по нему двинулась на юг по тротуару нечётной стороны. Пройдя полтора квартала, она повернула налево, на Дровяную, и зашла во двор между двадцать третьим и двадцать пятым домом.

После в моей жизни не было и дня, чтобы я не спросил себя, зачем пошёл за ней в первый раз, во второй и во все последующие, и не укорил бы себя за то, что пошёл. Едва лишь она скрылась за поворотом и я обрёл способность думать, задал себе этот вопрос, без гнева, без поедания себя поедом, лишь с легким укором, как вопрошают безнадёжно больного: зачем? Я не мог не идти, вот зачем. Если бы Бог дал Филу хоть каплю предвидения, следовало не пойти на четвертый-с-половиной этаж, а поехать на лифте прямо на восьмой, да и не возвращаться оттуда. Впрочем, мироздание почти с самого начала предпочло говорить со мной иначе.

Кухмистров не подло подошёл ко мне спины – он, вовсе даже напротив, пошёл на меня, угрюмо и молча, с видом идущего на правое дело, с Мазуровой за правым плечом – почти что на правом плече, – и он был выше меня и крупнее меня и вжал меня в угол. Вид его праведный, прогневанный, был таков, что Фил был уверен – убьёт с одного удара, но он лишь смерил Фила глазами и молчал, а Мазурова – говорила:

– Ты что, следишь за Ларисой?

– Что? – Испугаюсь потом, пока – отрицай всё.

– Что слышал. Ты за ней следишь?

– Нет. Кто тебе сказал?

– Какая тебе разница, кто мне сказал. Да или нет?

– Ннет, – выдавил Фил из себя.

– Мы с тобой по-хорошему, Дмитриевский. Если тебе нравится девочка – не мучай её. Ты понимаешь, что ты ей делаешь больно?

– Так ей же, а не тебе!

– Ты русского языка не понимаешь? Прекрати её донимать.

– А не то что?

– А не то тебе хуже будет. Мы за неё вступимся.

И ушли, гордые и правые. Я, конечно, не имел повода и мгновение сомневаться в том, что это только предлог: в конце концов, им раньше ничто не мешало сживать меня со свету просто так, за здорово живёшь. Идя за ней – без всякой цели и, во всяком случае пока, безо всякого результата, я приблизился к какой-то важной догадке, и они сторожат её, как церберы? Нет, это было слишком даже для меня. Нет, не то. Всё гораздо проще: благочестие, воплощенное во множестве, обороняет себя, как стадо овцебыков. Они защищают её, поскольку столь же благочестивы. Но как они могут быть благочестивы, если изводят меня, точно крысу? Очень просто: они изводят меня, ибо я плохой. Благочестие борется с мраком ночи, только и всего.

Но, как бы там ни было, чистой весной, в лето Господне семь тысяч пятьсот пятое, пять тысяч семьсот пятьдесят седьмое, тысяча девятьсот девяносто седьмое, мая шестнадцатого дня,