Казань, понимаете? Есть Лондон, есть Нью-Йорк, Средний Запад тоже есть, а Казани нет, есть медведи с балалайками…

– …в Политбюро тоже думали, что это американцы тупые, культура у них плохая… нет другой культуры, нет другого мира…

– …Казани нет не потому, что они тупые, а потому что им это просто не нужно, и это ваши проблемы, почему это им не нужно… изменить это невозможно…

Потом Лорин еще рассказывал про каких-то соавторов из России, про огромного стержня, которого купил у себя рядом с домом в супермаркете, или не он, а его соавтор, а потом, когда небо из голубого посерело, как застиранная рубаха, разгоряченный и налитый, раскрасневшийся, ушёл, и я мог, к нескрываемому удовольствию, распроститься с малопочтенной ролью китайского болванчика. Едва за Лориным дверь захлопнулась, гулко и хлёстко, мама сказала:

– Ну все, Филипп, ты – чисти зубы и спать.

Был едва одиннадцатый час, но не отвоёвывалось мне законных полтора часа моего времени, ибо зачем, да и ноги не держали – упал Фил на постель, на спину. Странное дело – когда Лорин говорил, его слова вовсе не трогали меня, да тронули теперь. Точно мне распороли живот и натолкали туда горячих углей: больно так, что не плачется даже, не шевельнуться, и если вслушаться – можно услышать, как потрескивают, обугливаясь, мои потроха.

Он ведь был прав, как и Эггман до него, – нас нет, и никогда не было, меня, мамы, этого города. Дедушка не был вице-губернатором, потому что какие могут быть губернаторы у того, чего нет? Какое дело, какой и кто я, если меня никогда не было, у меня нет имени, у моего города – его нет для тех, кому принадлежит этот мир, он им не нужен, и нет никакого способа изменить это. Может, дело в деньгах? Фил читал где-то, что квадратный метр в Нью-Йорке стоит в среднем около ста тысяч долларов. Действительно, что общего может быть у меня с людьми, один квадратный метр в квартире которых стоит больше, чем вся моя сраная жизнь? Нет, волновало Фила не это – какая разница, есть я, нет меня? Куда важнее другое – если меня и всех нас нет, то и её нет тоже. Но вот так-то как раз быть не может, не должно, не имеет права, право же.

Скрипя костьми, из последних сил Фил повернулся на бок, и угли выпали из меня, шипя и треща, рассыпались по углам и там потухли, и опустевшее тело наполнил холодный воздух. Нет, ни за что, никогда, ни за какие коврижки. Я выживу, я вырасту, я докажу им, что ты существуешь, и все их никчёмные потуги о красоте и совершенстве бредовы в самой своей сути, потому как они по слепоте своей даже не попытались приблизиться к истине. Я докажу, чего бы мне это ни стоило, я ткну их в тебя носом, чтобы они утёрлись, и пусть их никчёмные мозги лопнут, и никчёмные глаза вытекут от зависти.

…спровадив Лорина с миром, дедушка ещё покряхтел так и сяк, да тоже ушёл. В гостиной звенела расставляемая посуда, работал телевизор.

– Какая-то смердяковщина ужасная, тебе не кажется? И зачем ему нам было всё это объяснять?

– Ты просто не можешь признать чужую правоту, что ли? Знаешь, у всяких фольклористов какой бывает когнитивный диссонанс, когда оказывается, что русская культура не уникальная, просто они мало знали о чужих?

– Да что с их диссонансов-то?

– Так, блюдо вон то сюда давай…

По телевизору шёл какой-то фильм, но английской речи я почти не слышал сквозь столько стен и унылый, бубнящий перевод, один на все голоса. Там, конечно, настоящие люди говорят о настоящем, не то что мы. Там показывают панорамы городов, которые я легко узнаю, потому что везде их видел, хоть никогда там и не бывал, да и не побываю – визу туда получить не с моей рожей. И не с моим варварским наречием. У Ардатова в комнате, вон, фотообои с вечерним Нью-Йорком – и он засыпает, глядя на город, в котором, конечно, никогда не будет, потому что кто ж ему даст визу. Да, там, конечно, показывают панорамы городов, скайлайны, похожие на кардиограммы, настоящих городов, у которых есть сердца. И имена.

Глава V

И с тех самых пор каждый день Фил выходил на ту странную охоту, на которой никого нельзя ни поймать, ни убить, но можно достать – и даже очень серьёзно достать, и мне ещё, конечно, встречались милевые столбы на этой дороге, ведущей меня прямо к погибели, но об этом уместнее будет вспомнить в своё время. Удалось собрать множество информации – чрезвычайно подробной и, конечно, очень нужной, – но Фил всё ещё не знал, как её применить. Например – крыльчатка вентилятора в форточке кухонного окна её квартиры была смонтирована неправильно, вверх ногами. Или – перевязывая волосы, она надевала резинку на три пальца левой руки. Творение Создателя, каким она, безусловно, была, гениально по одному своему замыслу и плану, и, если не видишь замысла, – стало быть, плохо смотришь. Фил старался смотреть хорошо.

Этого было не скрыть – от взгляда моего расплавлялись металл и пластик, воспламенялось дерево. И ты видела мой взгляд, потому что слепой бы увидел, и видели другие. Мазурова подходила и говорила:

– Не смотри так на Лару.

– Что, уже и смотреть нельзя?

– Смотреть можно, а ты как больной пялишься.

И конечно, она знала, что я хожу за ней – это был странный ритуал, сложившийся и окаменевший так быстро, что Фил и не заметил этого: она шла, и Фил шёл за ней, на одном расстоянии, она иногда оборачивалась, и Фил отворачивался, потому что… нельзя было сказать точно почему. Но иногда удавалось обмануть судьбу – она видела его, когда ждала видеть его, и, надо думать, не видела бы, если не ждала. Например, на выходных – она шла туда или туда, одна или с мамой, и Фил, занимавший засаду напротив выхода из её двора, в магазинчике, где за высокими столами, оставшимися от прежних лет, кучковались местные алкаши, да и вообще было много народу. Вот она выходила, и Фил шёл за ней, и она не видела его.

Раз, например, она спустилась в метро, но на платформе было мало народу, и, спустись Фил за ней сразу, тотчас был бы обнаружен; пришлось рискнуть упустить её и остаться в вестибюле. Там был газетный киоск – можно было сделать вид,