она вышла из школы с чёрного хода, повернула направо, через калитку на северной стороне ограды покинула территорию школы и направилась через квартал в общем на север-тень-восток, к подворотне, и оттуда на Пантелеевский бульвар, а по нему двинулась на юг по тротуару нечётной стороны. Пройдя полтора квартала, она повернула налево, на Дровяную, и, обернувшись, заскочила во двор между двадцать третьим и двадцать пятым домом.

Тут, как видно, произошло важное событие: она обернулась, и едва лишь её голова дёрнулась, как дёрнулся я, всем своим змеиным телом, и так рванул, что впечатался прямо в дерево, но она, увидев меня, не увидела этого, так как очень быстро заскочила во двор.

Было больно и как-то бездвижно в ногах, так, что Филу минуту или две было не встать с асфальта. Итак, я дезавуировал себя, но это было ожидаемо и оттого не так больно, как удар стволом ясеня прямо по кумполу. Другое важно: вот последовательность, идеальная, надлежащая последовательность. Что важно в последовательности: она последовательна, повторяема и, следовательно, предсказуема.

Вот, говорил я себе, в чём истинное благочестие: в предсказуемости твоих мыслей и через то движений. Всякий знает, что ты делаешь, и ты не обидишь этого всякого, потому что он знает, что ты будешь делать через минуту, и как, и, вероятно, почему. В этом и её загадка? Она просто никогда не ошибается, а она никогда не ошибается, потому что ведет себя так, как предписано, и, например, идёт домой одним и тем же одним и тем же маршрутом.

Я встал, отряхнулся. Она давно исчезла, как будто вовсе никогда её не было. На меня смотрели, и надо было идти, но Филу нельзя было пойти домой сразу, чтобы не опознали, не сличили – вот-де, кто-то из ваших дурной настолько, что и с деревом не разминётся – ну, как будто кто не знал, что он дурной, из тех, кому надо, и я оттого не на север пошёл, к Пороховой и к дому, а по Пантелеевскому дальше на юг, к Варфоломеевской. Она ходит до дома одним и тем же, одинаковым маршрутом. Мне ближе до моего идти, но случалось, бывало, дойти и до Речвокзала, и до Синчиновского проспекта – это если в другую сторону. Вот, вот проблема – я могу пойти как угодно, и поэтому я опасен. Что ж, я буду ходить всегда одним путём. Благочестие, долженствование – это есть предсказуемость и повторение. Например, в музыкалке она играет или поёт – много раз одно и то же. И дома много раз играет одно и то же; сколько слышано о том, как они мучают людей этим повторением, но она добровольно пошла на это, следовательно, она получает от этого удовольствие, следовательно, она такая, какой надлежит быть, и они все чувствуют это, и защищают её. Но это чувствую и я – иначе отчего я не могу заставить себя на неё не смотреть?

С Варфоломеевской повернул на Авангардный проспект. Меня, маленького, мотало между тел по узкому тротуару, их было так много, и так мало меня, что никуда было не увернуться. У самого угла Пороховой Фила чуть не затянуло в спуск в метро, но кто-то сильнейший утянул тянувшего, и так вывернулся я, рванул на Пороховую, и там отдышался.

Уффф, уффф. С другой стороны, если хорошенько вдуматься – так ли уж мало в моей жизни того, что я делаю предсказуемо и одинаково? Вовсе нет – ручку Фил всегда кладет в левый боковой карман портфеля, запасную – в пенал, но пользуется всегда основной. А скажем, перчатки – в правый карман куртки. Носки в шкафу лежат только на третьей полке, справа, лёгкие футболки – на второй ближе к краю, а плотные, тяжёлые – дальше от края, ну и так далее. Но это я стараюсь недостаточно, как это обычно у Фила и бывало. Надо быть предсказуемым в том, что можно наблюдать со стороны. Но ведь никто не следил за Кораблёвой, пока мне это, наконец, не пришло в голову? Не следили, но наблюдали краем глаза. А ещё она играет дома пьесы или что они там разучивают – делает это одинаково, как предписано. Вот. А я, дерьма кусок? Хотя, скажем, Battletoads, там пока движения не отточишь – хрен поиграешь. Или третий «Соник». Там попроще, пока не дойдёшь в четвертом уровне до этой чертовой бочки, на которой надо прыгать. И сколько на ней ни прыгай, она не раскачивается, и так и прыгаешь, пока время не кончится. Нет, тоже не годится – это всё игрушки, несерьёзное, недостойное, никчёмное занятие.

Очень кстати навстречу мне шёл доктор Эггман, и я решил спросить у него самого:

– Я очень прошу прощения, что я вас беспокою, но всё-таки: вы не могли бы мне помочь?

– В чём? – Вид у него был какой-то одновременно подавленный и озабоченный, огромные рыжие усы уныло повисли.

– Я очень глубоко озабочен природой предсказуемости в нашем обществе. Скажем так, является ли такое поведение достаточным условием успеха?

– Подходящий вопрос, чтобы задать суперзлодею, не находите?

– Я обращаюсь скорее как к умному человеку.

– Вот именно – человеку! – И усы его резко подскочили вверх, странно топорщась. – Меня самого это ужасно заботит. Я попробую ответить на ваш вопрос, если вы ответите на мой. Идёт?

– Я попробую.

– Итак. Я – человек, я учёный, я суперзлодей, я гений, в конце концов. Почему я раз за разом сливаю какому-то гиперактивному ёжику, которому все рвутся помогать, не исключая и вас?

Я осёкся, это было не в бровь, а прямо между глаз. Он был, чёрт возьми, слишком прав.

– Я с большим уважением к вам отношусь, доктор. Меня восхищают ваши машины. И мне всегда очень жалко, когда их ломают.

– Но вы ведь сами это и делаете.

– В этой игре у меня, к сожалению, нет никакой иной возможности. Если бы только я мог!

– Да – если бы вы только могли. Вот вы и ответили на свой вопрос. Ваше, как вы выразились, благочестие заключается в том, что у вас почти нет разрешенных ходов. Но вот, кстати, ваш дом.

Я откланялся и повернул во двор. А он был мудр, этот яйцеголовый, яйцетелый доктор. Не зря он суперзлодей. Конечно! Вот она ходит так, потому что не может ходить иначе – примерно как я иду за ней, потому что не могу ходить иначе. Она поворачивает направо к калитке – но иначе из ограды школы не выйти. Выходит на Пантелеевский там,