двойки, а он их получал, у него изымался блок питания, и мы – если были у него дома – могли играть, например, в «Монополию». Я сразу раскусил этот нехитрый трюк, но когда Ардатов, спокойно сообщив о своей двойке и изъятии блока питания, следом же затем пригласил меня к себе, я даже не поверил своим ушам. Мы чинно играли в «Монополию» – точнее, я играл, а он пропускал ходы, но едва родители скрылись за порогом, он извлёк из-под дивана запасной блок, и мы с довольным видом угробили ещё по десятку жизней на брата в турботуннеле. И это в то время, когда она, каковых когда-то потом называли «серою мышью», ходила на хор и, конечно, более, чем я, готова была слушать оперу, я же терял жизнь, и не одну, в турботуннеле в обличье лягушки, ибо сказано – каждому своё. В этой батрахомиомахии было своё успокоение, особенно если помнить – а Фил помнил это, – что лягушки в конце концов победили.

Если двоек не было, «приставки» всё равно могло не быть – как я уже говорил выше, родители его не вполне утратили человеческий облик и, в частности, поддавались гипнозу Минздрава и популярных журналов о вреде кинескопа для детских глаз. Тут могло быть два аргумента – либо мы ослепнем, либо кинескоп сядет, и никто не знал, что из этого было бы хуже, но вывод всегда следовал один – нужен перерыв, и мы шли на улицу и там пинали в стену драный мяч.

Пинали мы его по нарисованным мелом воротам, и проигравший подвергался унизительному наказанию. Нужно было, стоя на четвереньках, толкать носом по песочнице спичечный коробок, при этом говоря:

– Тр-тр-тр, я К–700. Тр-тр-тр, я К–700.

…

Глава IV

Фил смотрел на нее. Она не смотрела на Фила.

Да, она не смотрела на Фила, а Фил хотел, до боли за грудиной хотел, чтобы смотрела. Я не сразу понял это – такое простое понять не так-то просто, к тому же чем более жил, чем дальше жил, тем сильнее её ненавидел, завидовал и всякие прочие дурные слова, от которых почтенные горожане Трайгородской стороны шарахаются, яко чёрт от ладана. Но Филу помнилось, как было, когда понял.

…назадавали много домашки – и по математике, номеров десять, и по русскому, и по естествознанию ещё там что-то, а Фил пошёл не домой и не за ней, а куда-то, куда глаза глядят – кварталы, глухие, непроницаемые, неприступные, как цитадели, глухие квадраты смыкались над головой его, и Фил не входил в них. Трайгородская сторона квадратна и узка, как Манхэттен в американских фильмах, и идти можно только вперёд и назад, влево и вправо – точнее, строго на север, юг, запад, восток. И вот тогда я, кажется, пошёл на юг.

Был январь, жуткий метельный январь, такой же темный, как все январи в этом городе. Я не помню, зачем я пошёл на юг. Она в тот день шла в музыкалку после школы и, кажется, должна была выйти вскоре – я не планировал этого, видит бог, но я тогда это уже достаточно точно знал. Был метельный, жуткий январь. Узкие улицы превратились в ледяные корыта, и снег сгребали к домам. Спрессованный, лежалый снег стал твёрже камня и острее стеклянной крошки, что на новых панельках, Фил шёл, собой прорезая метель, и скользил, и падал в эти сугробы, и все люди кругом были выше меня. Солнце упало с дымного неба за Пасынкову горку, за кафедральный собор, и свет зажигали в окнах, в тех окнах, где тепло другим и куда я никогда не приду, потому что никому там не нужен. Ещё горели в окнах гирлянды, стояли где-то ёлки, ещё висели новогодние огоньки в витринах. Январь заметал ошмётки праздника, жёлтые ёлочные ветки уже попадались кое-где под ногами. И поделом этому празднику, забыть бы его поскорее.

Вот я шёл по Пантелеевскому бульвару, свернул на Варфоломеевскую, шёл по ней почти до озера, вернулся на Пантелеевский и пошёл дальше на юг. Там, у музея, у самого начала бульвара повернул налево. Я не знаю зачем. Я не хотел тебя видеть. Хотел, но не более чем всякий момент хотел этого. То есть очень хотел. Нет, не так. Я очень хотел, но это не было моей целью.

Вот там-то, на углу Староозёрской и Мересьевского переулка, они его и ждали – Кухмистров и вся его чёртова кодла. Они стояли с той стороны, где музей, под горкой, и чем-то кидали друг в друга – как в тот самый раз многажды потом, когда Фил висел на заборе. Но было ещё далеко до той страшной весны, и тёмный Архиповский переулок не высился ещё над ним.

По Ленной ползали трамваи – тяжёлые, пузатые, неуклюже ползли по снегу, как тюлени на льдине. Они дребезжали и скрипели, и нет транспорта гаже трамвая. Метро благородно грохочет, и автобусы утробно мурлычат сладкопахнущими дизелями, а трамваи… Ах, вот оно что – они там играли в трамваи – в те времена играли в трамваи. Ты выбегаешь на рельсы и стоишь, ждёшь трамвая, и стоишь у него на пути. Можно играть вдвоём или целой толпой. Надо отскочить последним. Кто отскочит последний – тот победил. Дебильные игры дегенератов. Да пусть себе играют, может, раздавит кого. Потеря для человечества невеликая.

Фил увидел их раньше, чем они его, но не свернул отчего-то. Вот Кухмистров стоит на путях, и Белов с ним. Идёт трамвай. Подходит ближе. Они соскакивают в сторону – кажется, одновременно. До трамвая метров двадцать. Возвращаются на тротуар.

– Филя! – кричал Кухмистров.

– Фил!

– Дмитриевский! – И тяжёлый снежок догонял меня. Из этого прессованного снега получались отличные снаряды, такие тяжелые, что при удачном попадании (в затылок, например) вполне можно было убить. Итак, я взял два, по одному в руку, и положил портфель, и повернулся к ним. С левой руки бросил в проходящий трамвай – так он злил меня, но они отвлеклись на это, как и было задумано мной, блестяще! – бросил с правой в Кухмистрова и повалил его с ног. И он упал. Даже Кухмистров мог упасть, но раньше я этого не знал.

Кто знает, с чего меня такой смех разобрал.

– Какой счёт? – спросил я, потому что где-то видел, в каком-то фильме. При чём тут счёт? И почему чертов язык говорил что попало, отдельно от головы? Он и губил Фила, язык этот, он и