– И что там дальше?

– Ну, это… там надо биться с этим… это сложно, короче…

Фил собрал все силы, и превратился в зрение, и прошел. Снеговики не закидали его снежками на смерть в четвёртом уровне, брёвна не отправили ко дну в пятом, зато он отправил Биг Блэга, эту чёртову крысу-мутанта, куда подальше кулаками и пинками. Батрахомиомахия, чувак, лягушки не могут проиграть. И даже чёртовых змей он прошёл почти без потерь. В седьмом уровне Бог решил, что турботуннель был недостаточно сложен, и на этом всё закончилось, и я не узнал, что было дальше. О, я идеально подготовился, я выбил жизнь из каждой вороны… Volkmire›s Inferno погубил его, как и положено аду.

Когда Фил вышел из зала, поднялся на землю, воздух был так свеж и чист, что он едва не упал в обморок. Все обман. Эта музыка не настоящая, я ничего не умею. Я зашёл дальше них всех, можно сказать, обогнул землю, но что с того, когда ты со своими гаммами где-то в районе отдалённейших звёзд?

Ещё приходил Нагорнов – это такой известный художник, – но это было позже, да, и тоже набирал желающих в свою студию, или как это там называлось. Этот момент Фил честно проболел, но оттого рвал волосы на себе не меньше. Человек, который делает всё правильно, не мог бы заболеть в такой момент, потому что она пошла туда, а он больше не приходил. Он когда-то сам учился в третьей – в одной рекреации висел его портрет. Он, пожалуй, ещё больше походил на крысолова – с длинными волосами, бородкой клинышком, с недоброй улыбкой. В то время как Фил, ни себя не щадя, ни джойстика, побивал мутантских крыс…

Ты была в области отдалённейших звёзд, это только казалось, что вот ты – сидишь через парту от Фила. Она стала носить очки, чтобы быть за стеклом от меня, и наши взгляды встретиться не могли. Ты была далеко, и я мог только смотреть, но то, что я видел, – это только след, она была далеко.

Был день, когда она ушла из школы, кажется, к этому Нагорнову, и я не пошёл в тот подвал, а пошёл за ней – бог знает зачем. Она перешла по мосту, прошла по Александровскому бульвару, а Фил шёл за ней – бог знает зачем, – так далеко от неё, что она была лишь точкой на горизонте, какой она и была. Нагорнов, как говорили, жил в Ямском углу, но она повернула не туда, а налево, к Нижегородскому вокзалу, и там, на Беркановской, потерялась в толпе.

Страшное говорили про Нижегородский вокзал. Оттого ли, думалось мне – оттуда можно уехать, и это только на карте близко, но Земля велика, и, заскользив за горизонт, потеряешься там, и никто тебя никогда не найдёт. Может, от этого? Там, на входе стояли цыгане в шалях и лохмотьях, молодые женщины, родившиеся старыми, – я видел их своими глазами, и проскальзывал мимо, и чувствовал, как они смотрят вослед. Как же страшны были одежды их! И они не танцевали – они стояли и говорили, не по-русски и не на санскрите, и не танцевали они, отражая Солнце в золотых зубах, а стояли или сидели, и просили милостыню, заскорузлыми руками качая вшивые свёртки, и качая свои тела, и крестясь через равные промежутки времени. И говорили так – они ловят людей, они обкалывают их не пойми чем – так говорили Филу, – и человек умирает, потому что мозг его расплавляется.

Мозг не может расплавиться. Но рецепторы, кора – так себе говорил я с тем, помнить чтобы, что возможно. Оттуда, с вокзала, много дорог, и входы на них сторожат те, кто напомнит тебе – оступись хоть в одном месте, и канешь в Лету, и никто тебя никогда не найдёт. Там бандиты делят точки, и бедные торговки отдают жизнь за день стояния на тротуаре с носками и тапками, и тебя разберут на органы, зазеваешься лишь, потому как жизнь такова, и цыгане крестятся и качаются через равные промежутки времени. Одной ли из таких была твоя Эсмеральда, этим ли восхищалась ты, восторгалась ты, этого ли хотела?

Я ходил по Беркановской, и трамваи обгоняли его по узкой улице, где старые дома опираются друг на друга, смыкают крыши кронами, пятыми этажами, на углу Таразанова, у слепой стены, стоял и смотрел он, и шёл в сторону вокзала – проходя мимо неизбежного, неизбежного проходя мимо я, чем восхищалась ты, протискивался по золотой земле, жизни стоящей, по золотому полу, квадратный сантиметр каждый дороже его сраной жизни – на платформы, под стеклянный свод, – поезда уходили, но не уносили меня с собою, оставляя с тобою и без тебя.

Я уже не знал тогда, но предсовершал тогда ждущее меня: летом родители отправляли его к деду в этот чёртов Энергопосёлок, куда-то недалеко, но ужасно далеко. Эта бесконечная улица, которая тянется от речвокзала на восток, по узкой полосе между горами и рекой; убегая от центра, она по-разному называется – Зимний Торг, Канальская, Ключевая, Печорское шоссе, и на неё, как лимфоузлы на сосуд, нанизаны мелкие районы – Энергопосёлок, Местпром, Агрогородок, и каждый хуже предыдущего.

Деда погнали и из администрации округа, и из университета, или из последнего сам он ушёл, да кто разберёт теперь? Он пожелтел, как осенний лист, и наморщился и занялся бабочками – и Фил только за тем помнил его. Дед собрал большую коллекцию.

– Тысяча двести семьдесят позиций! – говорил он, восклицая и не восклицая, потому что мёртвым бабочкам всё равно, что восклицают о них.

– Тысяча четыреста девяносто три позиции, – сказал он в лето другое. На стенах трёх комнат и коридоров висели огромные рамы с белыми подложками, и бабочки сидели на булавках, как казнённые Владом III на кольях, стеклом запрещённые, чтобы рассыпался прах их.

В комнате, куда Фила клали спать, маленькой, затхлой, с потолком, подпёртым циклопическими шкафами, вывезенными с Пушкинской, тоже были бабочки – там, где не было шкафов. И засыпа лось мне с вопросом: отчего же они не всшерохнут крыльями и не улетят, но стекло – он никогда не представлял их живыми, они и не были никогда живыми, как и я. Если бы его посадили на кол – и тело сжималось от этой мысли, но она каждый раз входила в голову, как только я ложился в комнате той, – и,