дело было совсем не в моих родителях. Она шла туда, и значит, это и было единственно правильным решением в ситуации, которую я иначе рисковал не заметить.

– Мама, – сказал я, собравшись с духом, – я хочу с вами.

– Куда?

– В оперу.

Уголки рта её, острые и колкие, опустились, и она задумалась – кажется, впервые я это видел.

– Нет, не стоит, наверное. Нельзя.

– Почему? – Я был наивен и глуп. – Я что-то не так сделал?

Я вроде хорошо себя вёл… В этот раз мне и вправду нечем было себя упрекнуть, что само по себе было редким стечением обстоятельств.

– Почему ты ведешь себя как семилетний мальчик? – Она почти взвизгнула, и я почти подпрыгнул. Мне было девять, а скоро – десять, но аргумент про десять, это я знал, нельзя было применять. Неслучившееся – не случилось, это ключевое. Так вот. – Что значит – я хорошо себя вёл, я плохо себя вёл? Я не хочу тебя постоянно оценивать, так ведут себя маленькие дети. Просто я сказала – нет.

– Но почему – нет?

– Потому что опера – это серьёзная вещь, к этому надо иметь подготовку, до этого надо дорасти. Почему ты думаешь, что ты можешь туда идти? Что ты об этом знаешь? Ты знаешь либретто этой оперы? Да ладно, ты знаешь, о чём она? Ты вообще знаешь, что такое либретто?

Я не знал ни того, ни другого, ни третьего, но знал нечто куда как более важное и оттого знал, что мне очень нужно туда попасть. Но я не мог сказать этого – не мог же я, в самом деле, сказать: Лариса Кораблёва, мол, идёт туда, а она всегда права, а раз она всегда права, значит, и мне нужно. И того моего малого возраста было достаточно, чтобы понимать – то, что истинно для меня, вовсе не обязательно истина для других. Особенно для мамы. Тут всегда нужны были какие-то особые аргументы, а их-то у меня не было. И её «нет» звучало как абсолютное «нет», и тогда я понял, что не хочу и не могу, но обязан ослушаться ее.

В Энергопосёлке я всегда чувствовал себя лучше и дышал свободнее, чем дома, и чем дедушка был надменнее и злее на весь подлунный мир, тем сильнее меня тянуло через не проветренный от краски подъезд на ветреную улицу, где у меня никого и ничего не было. И то хорошо: там находилась свобода, она была в заплёванной земле, в шприцах за гаражами, в чьих-то ботинках на проводах, в вороньих гнёздах, блестевших медною проволокой, в лихих машинах из-за угла, да, собственно, во всём, что меня не держало. Я ходил один – но мимо меня ходили молодые самураи, и прочны были их картонные латы, и остры деревянные мечи, и только доблесть в глазах была настоящей. Я даже не мечтал быть одним из них, потому что был рождён в другой среде – как, в сущности, было сказано в одной из мудрейших максим моего времени: как ты можешь кого-то залошить, когда ты сам лох?

Монтескье был, конечно, прав, говоря, что привычка притупляет всё, даже страх, – страшна была не только та, которую можно называть и обзывать, но нельзя догонять, но и все, кто её окружал, и всё, что они делали.

Я и их боялся – их походов по музеям, каких-то фильмов и мультиков, которых я в глаза не видел, боялся тоже, и так сильно боялся…

Последним днем одной из четвертей, которую она, конечно, закончила без четвёрок – как и многие после неё – я узнал это, и на середине дифирамбов, которые пела ей учительница, что-то так кольнуло меня в самое солнечное сплетение, что я потерял дыхание, а из глаз брызнули слёзы. Моё восхищение ею, сродни маятнику с большим замахом, качнулось в другую сторону, и я почувствовал, что мог бы дышать – ударил бы её, непременно, так больно было мне, точно это она ударила меня.

– Сволочь, – бросил я сквозь зубы в её сторону, проходя мимо.

Она обернулась, а я, покраснев, прошёл дальше. Её лицо было искривлено – обидой, страхом, и от движения её мимических мышц почва треснула, земля треснула, до коренной породы, до самой коры, и разошлась на два берега, и я был на одном берегу пропасти, и она на другом, она стояла, и я стоял далеко, у края, у самого края – и как получилось, что я в мгновение стал так далеко?

В долгую весну, когда я отбывал очередную ссылку, тошнотворное ничегонеделание свело меня с человеком по фамилии Ардатов – моим ровесником с той стороны Ключевой, который зачем-то забрёл в наш двор. В его приятном обществе было хорошо молчать и заниматься чем-нибудь столь же бессмысленным, как само наше существование на свете – например, пинать зябкими и чистыми апрельскими сумерками по очереди драный мяч в стенку.

Здесь, вокруг этой оперы, было так много всего, что у Фила никогда бы не получилось рассказать всего – и вот Ардатову-то этому можно было бы рассказать всё, потому что он никогда не пришёл бы в наш класс и не стал бы обсуждать это с ней. Да и вообще, судя по постерам на его стенах, ему нравились брюнетки.

– Опера, хуёпера. Это где все поют, такая хуйня?

– Да, спектакль, в котором все поют.

– Я и говорю – хуйня.

Он ходил в драной чёрной футболке с Куртом Кобейном, но я благоразумно удержался от вопроса о том, не желает ли он последовать за своим кумиром до конца. В любом случае у него было ещё семнадцать лет на размышление.

Было ещё одно счастливое обстоятельство нашей с ним дружбы – и это опять-таки была приставка, то есть он владел этой шайтан-коробкой, которую мы называли Dendy, понятия не имея, как это называют в цивилизованном мире. Да и не было никакого мира. Был мой дом на метро «Трайгородская», был Ардатов в Энергопосёлке, и дедушка ещё – там же, ещё несколько мест, но и только. Ещё вот оперный театр тоже появился в мире её стараниями, и я страдал от того, как этот мир расширяется по её воле и против моей.

Если дедушке вполне доставало общества мёртвых бабочек, потому как люди достойные оставили его, а говорить с недостойными было ниже его достоинства, то родители Ардатова даже после трёх работ, на которых оба работали, ещё не вполне утрачивали человеческий облик. В прикладном измерении это было очень просто: если Ардатов получал