но таким было стать невозможно. Тогда бы я понял, почему я должен любить то, что должен, даже на то не смотря, что никого не будет волновать, где и что я ел, но этого мне не дано было понять.

Костров, вступив с правой ноги в седьмой класс – то есть перейдя 1 сентября порог кабинета правой ногой, – сказал многозначительно:

– Да, всё поменялось.

Фил, как и Костров, почти опоздал – они почти опоздали вместе, и, быть может, он пропустил второпях чего-то.

– А что поменялось-то?

– Всё поменялось.

Видимо, если принять как данность, что, когда молчишь, сойдёшь за умного, то выходит, что, когда говоришь мало – сойдёшь за немного умного, как Костров всегда и делал, но когда она появилась пять или семь вечных минут спустя, Фил понял, что в этот раз его сосед не ошибался – всё поменялось.

Она выглядит не так, как раньше, но отчего, если она выглядит так же, как раньше? Даже вот эта кофта – она была на ней и раньше, Фил был готов дать голову на отсечение.

Фил бродил по городу от самого его начала до самого его конца, от самого сотворения себя, от Жостерово до Академгородка, от речпорта до Котласского шоссе, и знал, в каком доме жила она, в сером шестиэтажном доме на углу Дровяной – этот дом и во всем городе нельзя было спутать ни с каким другим, но и в этом районе нельзя было спутать ни с каким другим, он был таким же серым, как и другие, такой же высоты, как и другие, но угол, угол был скруглённым, и у всех домов в этом районе не было такого же скруглённого угла, потому что, как говорила училка по МХК, – стили модерна, включая конструктивизм, не знают округлостей, зато Фил знал, что такое конструктивизм, – впрочем, в третьей школе это было известно даже Кухмистрову. У дома на Дровяной, 27 был скруглённый угол, а кругом были только прямые углы, и в них было замуровано время прямых углов и простых, очевидных решений – почти как теперь. Да, очень простых – она ходила в школу, по школе, из школы, а Фил ходил за ней – вот как это просто, как простое число. Она ходила в музыкалку, ходила в библиотеку, и к художнику Нагорнову, и порой после уроков – к Марку Михайловичу, и он что-то рассказывал ей и ещё нескольким таким же избранным, например, высоченной дылде Константиновой из девятого класса. Если не жаль было собственных ушей, чтобы отдать их под пытку этого самодовольного голоса, что состоит из смеси взбитых яиц и меда, можно было постоять под дверью и послушать, что он говорит. Сегодня вот рассказывал что-то о XIX веке, о различиях между эпохами Регентства и викторианской – да, о том самом противном времени, когда круглые чехлы надевали на круглые ножки роялей, том самом противном времени, которое она так любит. Время, естественно, противное – иначе бы его любил Фил. И она это время, естественно, любит – потому что она любит то, что должно, а это то, что противоположно тому, что любил Фил. Ну и ещё она, кажется, таскала в школу книги Джейн Остен и кого-то из сестёр Бронте – Фил даже пробовал это читать, но и его упорства на этот мрак не хватило. Всё было прямо и очень просто.

…но куда ни смотри, ни говори – что или ничто – выйди из кабинета, и всенепременно придётся иметь дело с Кухмистровым, отвратительнейшим из смертных, или с Беловым, ничтожнейшим из них. Как известно, опоссум ещё жив, если не размазан по стенке. Нет, они хорошие, хорошие дети – они не бьют; толкают и зажимают в угол, отнимают портфель, прилепляют жвачки, и все эти примитивные шутки городских дегенератов повторяются из раза в раз, год от года, так что, надо думать, они действительно смешны. Все врут, всё врёт – вся эта ваша культура, чёрт бы её. Вот они говорят, за это вызывали на дуэль во время благословенное, задирают, говорят – дай сдачи. Так пишут, так говорят – потому что тот, о ком говорят, Избранный, не я, может и должен ударить, когда надлежит ударить, и ничего не говорят о том, что делать тебе, когда ты слабый и никчёмный, и душу из тебя вытрясли, и ударить невмочь. Они толкают – Кухмистров выше, Смирнов – шире и толще, идёт, как танцует, одним плечом, другим, вперёд, вперёд, и вся эта капоэйра обязательно будет не мимо твоей головы, они не бьют, ты летишь в стену. Он идёт – танцует, и Фил сжимал кулаки, и белели кости. Хлоп – глухо, плечом – хлоп, летишь, ударь, в ответ ударь – хлоп, и кулак разжимается сам, рука повисает плетью. Нет, как, ему будет больно, а девочек нельзя бить и вовсе – даже таких, как Мазурова; вовсе нет – ты трус, трус, трус, и едва плечо прислоняется к плечу, рука повисает плетью. И потом – они ведь хорошие, не то что Фил. Они читают книги под партами и передают друг другу, и надо было быть совсем слепым, чтобы видеть лишь её и не смотреть на вещи в целом.

…время лопнуло, как натянутая струна, – потом узнаю я, что это придумал не я. Судак – засадный хищник, он прячется среди водной растительности, и мелким рыбам не углядеть его – р-раз, и всё. Фил следил за ней, и ему приходилось быть всем разом – смотря по обстоятельствам. Преследовать в угон, как преследуют волки. Бежать навстречу и перехватывать. Сидеть в засаде, как судак. И если надо, терпеливо ждать. Она была в музыкалке – шла туда и зашла туда; хитрой формы здание, заполняющее пустоту между двумя доходными домами прежних лет, узким фасадом, отороченным хилым портиком, выходит на Варфоломеевскую. На Варфоломеевской засесть было негде – улица узка, и тротуар ещё у же, но можно было нырнуть во двор и видеть (и слышать) всё скрытое, как Филу и требовалось. С другой стороны здание было совсем обычным – обычный щербатый кирпич, обычный щербатый забор, наполовину кем-то выломанный. Такое уж время теперь стояло – всем было плевать на заборы и калитки, и можно было ходить, где заблагорассудится. Я и сидел – и затаив дыхание слушал то, чего не мог понять, к чему не имел способностей. Что, в каких таинствах состояли они там, в этой капелле мертвых голосов, где каждый росчерк каждой ноты сотворён столь