– все дальше, то откатывалось дело назад, то чуть вперёд, но ближе она не становилась. Ходил за ней и не находил своего. Она была складна и красива, и сшита крепко, и удачлива она была – я ходил за ней, но не понимал, как ей удается то, что не удавалось Филу. Фил следил за ней, каждый день, неотлучно и неусыпно, но только это не помогало. Недоставало чего-то ещё. Пораскинув мозгами, Фил решил было, что, провожая её от здания к зданию, не властен взглянуть внутрь здания и оттого многое теряет. На барахолке он приобрёл подзорную трубу, долго её настраивал и полировал линзы. Мама даже не злилась – только диву давалась:

– Двадцатый век заканчивается! Подзорная труба. Не боишься, что люди тебя засмеют?

Фил не боялся – да и трубу купил не от любви к дешевому глупому лоску. Бинокль был бы сподручнее, да и для глаз удобнее, но что было поделать, его под одеждой не спрятать и – что поделать – маме этого не объяснить. Теперь я видел её – чаще в профиль или со спины – в коридорах музыкалки, пару раз – у художника Нагорнова, ещё несколько – в её собственной квартире. Жаль, что я не Бугермен и не могу смыться в унитаз, перемещаться по трубам канализухи – тогда я бы знал всё, что хотел, или, по крайней мере, больше, чем знал, и от этой отвратительной мыслишки тело покрывалось мурашками и части его деревенели. Но Фил был не Бугермэн, да и она не Револта (а жаль – можно бы было, поднаблатыкавшись, сразить её наповал огненной отрыжкой), в общем, требовался какой-то иной путь к познанию. Расчленить её, разобрать, ненавистную, на части, взаправду, и узнать, как это работает – тоже неплохо, но смыться в унитаз было, пожалуй, проще. Задача требовала кардинально иного метода.

И не у кого было спросить совета – я боялся уже поминать имя её, как не поминают имя Господа всуе (не оттого, что она была божественна, но впоследствии я засомневался и в этом), и вот почему: я не мог молчать поначалу, да не мог никогда, но особенно поначалу, и произносил имя её дома. Кораблёва – то, Кораблёва – это, но чаще одно и то же: она победила меня, у меня одна четвёрка в четверти, две, три, всякое бывало. У неё – ни одной, ну или одна. Она всегда лучше меня. И мама говорила:

– Оставь ты девочку в покое. Зачем ты ей жить мешаешь?

Я – мешаю?

– Я мешаю? Это она мне мешает, ненавижу уже. Я же за косички её не дёргаю! – Да и нет у неё косичек, одна всего.

– Ещё бы ты за косички дёргал! Ты что, Ваня-пролетарий? В общем, хватит ерунду нести. – Мама мешала что-нибудь в кастрюле или утрамбовывала в холодильнике, в сизых шкафчиках над кухонным столом.

– Это не ерунда. Я хочу быть лучшим.

– Хочешь – будь.

А проводное радио говорило за спиной моей:

– Президент России Борис Ельцин сегодня встретился… – Ну и так далее, он с кем-то встречался, и нас на кухне всегда было трое – я, мама и радио. И Фил мечтал, чтобы было двое – без радио.

Или представлял, как ты сидишь со мной за этим столом, мы вместе едим, потом идём ко мне в комнату, вместе делаем домашку – и вот, наша домашка одинакова, и наши оценки тоже, и ты со мною рядом, и я не уступаю тебе ни в чём. Но Фил сидел за столом, и поминал имя твоё, и мама говорила:

– Оставь девочку в покое. Хватит завидовать.

А однажды сказала:

– Да уж, любовь болтлива.

– Что? – И кажется, ложка выпала изо рта.

– Если б ты читал, знал бы, что это.

А президент России Борис Ельцин за моею спиной опять с кем-то встречался. А я думал – так вот, стало быть, что это. Ну да, как же всё просто! Я не просто завидую, я не просто ненавижу, я…

– Ешь давай!

В общем, как бы ни было там и что бы ни было там во мне – а там определённо была ты, как ни называй тебя, что бы Фил ни делал, желая приблизиться к тебе и узнать, что есть ты, ничего не помогало. Анализировал имя твоё – но ничего не помогло. Ходил в церковь – но тебя не было там. Пытался разобраться в музыке – и там не было тебя.

Раз они сошлись с Ардатовым в зале, на приставках; был будний день, одному Господу уж известно, зачем Фил поехал к деду в Энергопосёлок. Свет в подвальчике притушили, и зелёные крашеные стены стали зловеще-серыми. Кроме них да кассира, в зале больше никого не было – даже мелкие с пятака на Песчаном куда-то все подевались.

Мы гоняли во второй Top Gear, а что нам ещё же было делать, если Mortal Kombat уже наскучил – он брал себе Саб-Зиро и был в этом обличье непобедим. И вот мы гоняли – моя половина экрана была верхней, его – нижней, и мы гоняли. Он выбрал жёлтый цвет машины, а я – синий. Под странную, но простую музыку, которую Фил на всю жизнь запомнил, мы гоняли в этом полутёмном зале, и гонки проходили в городах и странах, где ни я, ни он никогда не будем – Австралия, Великобритания, Канада – и не представляли себе, что мы на самом деле там. Уж не знаю, что думал Ардатов, да и думал ли, а я – нет – этого просто не могло быть, поскольку не могло быть. Я – и в Лондоне? А на фоне был силуэт этого Лондона с Тауэрским мостом, ещё с чем-то узнаваемым, или Сиднея, например – там, на этой трассе была дождливая погода, и вот она-то увлекала нас, а не мост через залив. Что мост, если того и гляди улетишь с дороги?

И вот мы добрались до Египта и застряли там. Ну, кто не знает эту короткую, но жуткую трассу в Абу-Симбеле, где не вылететь просто невозможно? И пройти её – только случайно. Фил был неудачник, и Ардатов был неудачник, мы не прошли и вылетели, и когда игра сказала нам – race over, – дружно побросали джойстики и смотрели на экран, на котором уже ничего не могли изменить.

Сменить картридж можно было раз в полчаса; Фил смотрел на часы, но полчаса ещё не прошло. И хотел сказать, и