Теперь знаю. Тогда ещё можно было ездить по городу, он был велик, и раз за разом открывались новые его части, улицы и дома. Фил тогда ещё не был на Готфской улице, но на другой же день поехал туда – она была в Нижних Слободах, к югу от Английской площади. Узкая, кривоватая, тянулась параллельно Софийской, но ближе к горам. На террасах, дальше к югу, стояли две или три блеклых пятиэтажки, к которым вели злые щербатые серпантины, но здесь, внизу, дома жались один к другому, стена к стене, и Готфская церковь, что у перекрёстка с Базарным переулком, жалась к ним. Это был даже не перекрёсток – развилка: налево уходил Базарный, направо – Готфская улица, и церковь, иже под колоколы, белая, маленькая, распухшая снизу нога колокольни – вжималась между домами в два этажа. Один был красный, другой зелёный. Фил входил в подъезды одного и другого, сырые и тёмные, потом в церковь – тоже сырую, тёмную и тёплую.

Бог мог видеть меня и убить меня, что вошёл в дом Его, не желая знать Его. Филу не о чем было говорить с Ним, но она тоже была там. Да, именно поэтому – её имя было одним из двадцати шести. Икона Готфских мучеников была на косом иконостасе, но я стоял у солеи, не подходя ближе, – ему никто не объяснял, но я знал, что нельзя. И не подходил. Денег было только на обратную дорогу. Он думал обмануть Его, Бога, купить свечку и поставить за её здравие, но! – Бог все видел и не дал ему ни лишнего рубля. Под копчёным потолком деревянные хоры покоились на деревянных же колоннах, я обходил их и смотрел на стены. Вот рай, вот ад, справа и слева. Праведники идут в жизнь вечную. Грешники идут в муку вечную. Там были огни, и котлы, и бесы с вилами и баграми, но зачем ошпаривать меня кипятком, если там и так её не будет. Бабка-свечница в своём окне отвлеклась, и свечу можно было взять, Фил тянул руки и осматривался. Вот один человек, вот другой, женщина в платке. В углу свалена куча вещей, и на ней сидит ребёнок. Я ничего не взял и бежал оттуда. Выдохнув, вернулся в темноту, точно в воду нырнул. Снова стоял у солеи и всматривался в икону. Но среди двадцати шести лиц и имен не нашёл твоего. Оно должно было быть там, но я не нашёл его там, и значит, и там её не было. Церковь ничего не смогла мне сказать, и я вышел, на белый свет да подтаявший снег. Зачерпнёшь его рукою, и вот он, да растает, убежит между пальцев водой, и нельзя обладать водой. Фил висел на заборе и видел снег. Висел, не дотянешься, даже не зачерпнёшь, и обладать им не будешь, он снег, он вода, имя его – вода, нельзя обладать водой. Какое это удачное слово «обладать» – вжиматься, трогать, сливаться. Вот что, вода, имя твоё – вода.

Был год, и был день, рубежный день, когда всё стало так сложнее. Шестой класс, вторая четверть, физкультура в бассейне. С этой физрой как-то всегда не клеилось, это была постоянная, мучительная четвёрка – потому что Агафон, Александр Агафонович, только ей по просьбе классной ставил годовые пятёрки, а всем остальным раздавал по справедливости, и Фил любил плавать, любил воду. Но он ждал бассейна, бассейн снился ему, и Фил не знал, почему точно, что-то в глубине впалой груди отбивало свои ритмы, и долго не давало спать, и рубежный день настал.

Фил рано проснулся, рано пришёл, идти было далеко, в тридцать третью школу, у речвокзала; народ, вся параллель, звякал голосами в фойе из алюминия и гранита, через поры в стенах пахло тёплой и душной водой. И Фил стоял у сухой, но душной стены и чувствовал, как у него дрожат колени. Он неудачник, и она не придет, о да, он неудачник, и она не придёт. Мало ли что, заболела, она часто болела, мало ли что, она получит освобождение, какая-нибудь олимпиада, конкурс или репетиция в музыкалке, или месячные – да, у девочек бывают месячные, в рекламе по телевизору говорили менструации – попробуй там ещё разберись в этих синонимах, девочки взрослеют быстрее, девочки взрослеют быстрее… Хлоп по лбу, девочки взрослеют быстрее. Она и здесь (тогда, конечно, была) лучше его, ей одиннадцать, она вполне могла быть половозрелой. Мымра-биологичка так со сжатием ноздрей произносила это слово – «половозрелый», «–лая», ну и так далее, и Фил всегда чувствовал, как душа уходит в пятки, но по пути теряется где-то в паху.

Она не пришла, а их пересчитали и повели. По расходящимся кишкам коридоров, мальчиков налево, девочек направо, налево – на казнь, да, по таким коридорам наверняка водят на казнь, девочек – на священнодействие половозрелости, туда, где это состояние, граница взрослого человека, должна витать в воздухе, но куда нельзя попасть ни за какие деньги. В глубине кишки сырых и душных и тёмных коридоров – сырые и душные и светлые раздевалки. Было не справиться с дрожью, Фил не мог справиться с дрожью, точно его и в самом деле привели на казнь. Пацаны ржали, поскальзывались и бегали, полотенцами хлестали друг друга, карикатурные, смешные немужественности, на которые противно было даже смотреть, тощие, щуплые, жалкие, костлявые тела, увенчанные жалкими головами, такими, как и у самого Фила. Он окидывал их взглядом и отворачивался, сдерживая смех и прилив крови. Пятнадцать человек, включая самого Фила, ни единого волоса ниже бровей.

Где же ты, где же? За этой ли стеной, или женская раздевалка в совсем другом месте, или нигде нет тебя, ты не здесь, здесь нет Солнца, нет звёзд, я не найду тебя, только стены, и тебя нет здесь. Но если ты за стеной, это много хуже, потому что я не осьминог, не мышь, не могу сжать свой череп, и пролезть в щели краски, в трубы, в водосток, и приблизиться к тебе. Я хочу знать тебя, видеть тебя, но тебя нет здесь. Какая ты – половозрелая, состоявшаяся, совершенная, взрослая – а я ребёнок, и только, и какая-то горькая усмешка ставить нас в одном классе. Но теперь всё было по своим местам – мальчики налево, девочки направо. Душевая была как газовая камера, розовая, запаренная, со скользкими, но шершавыми стенами, готовая кожу содрать. Фил отворачивался к стене, надпись прямо перед ним,