– Зря только время тратим.

Помнил я слова его – про индейцев, и лук, и про то, что девочки лучше…

– В смысле, зря? Поиграть же пришли.

– Вот я и говорю – зря. Делом надо заниматься. – И после таких слов надлежало бы встать и уйти, и я встал.

– Да ладно, ты куда? Щас пароль введём, начнём с Канады опять. Хоть не сначала.

– Сам же говорил – книжки читать надо.

– Да что тебя, мамка, что ли, отругала?

– Ну типа того. Да всё то же – вот, девочки то, девочки сё. Есть у нас одна – никак разобраться не могу. Руки чешутся.

– Настучала на тебя, что ли?

– Да хуже.

– Куда уж хуже.

– Нет, ты не понимаешь. Она у нас отличница типа, а мне из-за этого не получается учиться нормально. Типа самая лучшая, всё у нас ей, а мне так. А мамка ругается… – Нет, я не мог сказать ему, что не мамка. Тут она была ни при чём. Если б я не хотел стать лучше тебя… но он не понял бы.

– А, вот оно что…

– Ну да… она у нас и в кружки, и в библиотеку, и в музыкалку… а мы тут с тобой на Сеге играем…

– Да и ладно. Тебе-то что?

– Да умная, сука. Ничего поделать не могу. Умнее меня.

И тогда он сказал то, до чего я не мог додуматься сам, что было и просто, и гениально:

– Так ты тоже в библиотеку запишись, если тебе так надо. Только, как по мне, нечего там делать.

Ему нечего было, а Филу было чего, поэтому и пошёл, и записался.

Это было страшно. Фил вспоминал тот день – до забора, на заборе, и после, вот оттуда… нет, не оттуда всё началось, я же терпеть не мог книги. Художественные книги ничем не обогащали меня, огромным размахом каких-то чувств, кои надо любить по какому-то поводу, но нельзя любить чужие, когда не можешь разобраться со своими. Вот так, пока Фил висел на заборе, он придумал оправдать себя, как всякий виновный себя выгораживает и как неудачник всякий винит обстоятельства. Тем более что на заборе для Фила это ничего не меняло.

Если взять карту, план – нет, даже не всего города, а одной Трайгородской стороны, – и начертить на нём все твои привычные маршруты, а школу принять за центр – вот, получится, что это есть как бы два крыла. Музыкалка лежит точно на юге, между Варфоломеевской и Ленной. С другой стороны, тоже на севере – на Михайловской, во дворе – лежит библиотека, и расстояние до них почти одинаковое. Как-то Фил отправился от дедушки домой, было тепло, и с реки не тянуло, и пешком шёл, по Ключевой, по Зимнему торгу, и поезда, идущие на Мареево–1, остались за спиной и где-то над головой – вот, тогда карту развернул в голове и нарисовал это. Вот – школа, вот – дом твой, с запада на восток, и тело птицы – это вот библиотека, и это левое крыло. Музыкалка – правое, это правое, видишь? Ты это придумала ли, идеальное и непостижимое, точно ты так жить решила, идеально, план нарисовала этот, что и читать не умел я, давно так, но разгадал тебя я? Разгадал.

Разгадал, и в один из дней пошёл в эту чёртову библиотеку, прокрался Фил, точно мышь, дворами, заметёнными, затенёнными, чтобы никто меня разглядеть не мог, и не догадался, и в час, когда вышел на Михайловскую – я узнаю, что есть ты, как книгу тебя недоступную, прочитаю я, запрещённую прочитаю! – в час тот узрел, идущую вдоль тротуара, и нырнул в подворотню кому-то под ноги.

– Ну куда бежишь-то? – Тётка разбросала сумки по острому снегу и легла на стену, и Фил упал. Снег качался, подворотня качалась, глаза лопались от ужаса и пульсирующей тьмы.

– Извините…

– Больной… – И тётка ускрипела, и остался, поверженный, лежать, и подворотня качалась, и выла метель.

Так страшно – так страшно отчего мне было? В асбестовой темноте этой увидела ты меня плохое у тебя зрение у бы… нет, не так. Невероятно должно было бы это быть – увидишь меня, разгадаешь меня, план был наоборот. Я боялся, и глаза лопались от биения сердца. Она зашла внутрь, и просидел в этой подворотне, покуда чуть не околел, когда она вышла, а до закрытия оставалось меньше получаса.

Когда она вышла, она вышла, а я вошёл. По сторонам от тяжёлой двери горели рыжие шары-светильники, точно огни по обочинам полосы, и в этот створ очень нужно попасть. Там внутри было тихо, и очень тепло, и так светло, что Фил почти ослеп. Гардеробщица – а больше никого и не было в холле – его окликнула:

– А ты что? Мы закрываемся уже.

Загнанное сердце подсказало: уходи, и прячься, и не твоё место это, ибо не достоин есть ты, прячься, спрячь своё поганое рыло в этой метели, чтобы никто тебя разглядеть не мог. И я развернулся и пошёл, но ветер поджимал дверь снаружи, и Фил не смог открыть её, и думал – вот, я навечно останусь здесь. Но коли так, хотя бы запишусь. И развернулся снова:

– А где у вас абонемент?

– Так сейчас тебе никто уже ничего искать не будет. Говорю же – закрываемся.

– А я только записаться.

– Ну… – Гардеробщица потёрла, взбила тройной подбородок и встряхнула тяжёлыми мешками век. – Ну тогда на второй этаж и прямо. Раздевайся уж.

Наверху его никто не спрашивал, зачем пришёл, – там догадывались. Тонкая и какая-то, как хлебный мякиш, мягкая женщина, наверно, о таких древние греки вытирали руки на пирушках, – вот, сказала она:

– Справка из школы есть?

– Какая справка? – Нет, определенно не стоило сюда приходить, здесь ему никто не был рад.

– Ну, как тебя звать-величать. Мы тебя без справки из школы записать не имеем права. Или без свидетельства о рождении. Какой-то документ должен быть.

И Фил ещё сильнее пал духом – стоило только подумать о том, что скажет мама, попроси он у неё свидетельство (и зачем!), – уж точно не похвалит, потому что никогда не хвалит, – или как стыдно будет идти и просить эту справку в школе, и, кажется, из глаз чуть не покатились слёзы.

– Ладно. – Эта женщина была мягкой, похожей на моллюска без раковины. – Потом принесёшь. Но сегодня я тебе уже ничего не выдам. И ещё два рубля за бланк билета. Как зовут тебя?

– Дмитриевский. Филипп Денисович.

– Филипп… Денисович… – Её