Дама поддержала Ширвани.

— Прошу вас, господин офицер, отпустите мальчика. Будем считать инцидент исчерпанным.

Исламбек взглянул на нее. Большие голубые глаза, длинные брови… Лицо показалось ему знакомым, хотя он был уверен, что никогда раньше ее не встречал.

— Пожалуйста, сударыня. Вот ваша сумка. Посмотрите, все ли на месте?

Дама открыла сумочку и тут же захлопнула, не сказав ни слова.

— А знаете, этот парень назвал меня «шкурой». Смело. А почему украл, не говорит. Ладно, пацан. Иди, да смотри мне! — Он шлепнул мальчика по ягодицам.

— Тетя, — мальчик вытер руками слезы, — извините меня. Я, правда, не вор. В первый раз. Дома сестренка с голоду помирает. Одни мы остались. Я не вор, дяденька.

Алигейдарбек полез в карман за деньгами.

— Возьми, мальчик. — Он протянул пятидесятирублевую купюру. — Этого вам на первое время хватит. Бери, бери, не стесняйся.

Лицо у мальчика стало таким несчастным, что дама вздрогнула и потянулась к нему. Он качнул головой и попятился.

— Чего вы? Не надо. Лучше я пойду. Куда мне с такими деньгами? Никто не поверит, что мои, скажут, украл. — Он устало мигнул рыжими щенячьими глазами.

— Как тебя зовут? — Исламбек пригладил огненные вихры.

— Гена.

— А родители где?

— Папку на фронте убили. А мамку казаки… Лошадью ее придавило. Она долго кашляла. Вот мы с Лизкой и остались вдвоем.

С лица Ширвани медленно сползла улыбка.

— Покажи, где живешь.

— Здесь недалеко, дядечка, в переулке. Сразу за гостиницей. В подвале…

— Ладно, пойдем, — сказал Исламбек.

— И я с тобой… Извините, сударыня, — обратился Алигейдарбек к даме. — Мы вам не представились. Ширвани. А это мой друг Исламбек Карабаглы.

— Очень приятно. Спасибо за помощь. Меня зовут Эмилия Викторовна. — Она изящно поклонилась. — Если не возражаете, я присоединюсь к вам.

— Ради бога! — засуетился Ширвани. — Пожалуйста. Мы будем рады. Веди, герой!

Генка уныло поплелся впереди. Двор за гостиницей оказался узким колодцем между двумя высокими домами; за окнами на веревках болталось застиранное белье, на куче мусора в подворотне дрались тощие кошки.

В дальнем углу дворика открылась узенькая лестница с выщербленными ступенями. Гена юркнул вниз, терпеливо ожидая осторожно спускавшихся гостей. Ширвани предложил Эмилии Викторовне руку. Нижняя ступенька уперлась в рассохшуюся дверь. Мальчик толкнул ее плечом. Из темного подвала дохнуло сыростью. Окон не было, тусклый свет пробивался в узкую щель над дверью. Вздувшийся потолок угрожающе навис над двумя колченогими табуретками и кривым столом. Кроватей не было. Их заменял ворох соломы, брошенной прямо на земляной пол. На соломе под изодранным одеялом лежала девочка. Ее большие, немигающие глаза испуганно смотрели на брата.

Ширвани неуклюже потоптался на месте, не зная, что с собой делать. Эмилия Викторовна опустилась на колени возле больной и взяла девочку за руку. Тоненькая, как иссохший стебелек рука пылала жаром. Гена присел рядом с сестренкой, погладил ее по голове.

— Ты чего, Лиза? Ты не бойся.

— Их нельзя здесь оставлять. Девочка тяжело больна, — тихо сказала Эмилия Викторовна. — Нужен врач. Немедленно.

— Что делать? — Исламбек выпрямился, тронул рукой мокрый потолок. — Как ты думаешь, Алигейдарбек, спасут их пятьдесят рублей?

— Да, да! Ты прав, дорогой. Это чудовищно. — Ширвани решительно обернулся. — Эй, Гена! Ну-ка, бегом за фаэтоном. Слышишь? Бегом!

Гена стремглав бросился к выходу. Он ни о чем не спросил, будто давно ждал этой волшебной фразы: «Беги за фаэтоном!». Он торопился, чтобы успеть, пока не исчезло чудо.

За два часа все было устроено. Гену и Лизу поселили в самой солнечной комнате просторной квартиры Ширвани. Поэт был растроган. Эмилия Викторовна, принимавшая горячее участие в переселении, решила подождать врача. Уложив в постель выкупанную Лизу и глядя в ее обескровленное личико, она никак не могла успокоиться.

— Господин Ширвани, ваша готовность помочь детям заслуживает восхищения. Их надо учить, чтобы они выросли грамотными, интеллигентными людьми…

Приехал врач. Тщательно осмотрев Лизу, он нашел, что основной недуг — истощение. Он не сказал, однако, ничего определенного, осторожно намекнув, что не следует терять надежды.

Как только за врачом закрылась дверь, Ширвани и Исламбек растерянно переглянулись. Питание и лекарство — понятно, с этим они управятся. Но кто будет ухаживать за девочкой? Эмилия Викторовна не колебалась.

— Если позволите, я возьму это на себя. — Предложение было встречено с таким энтузиазмом, что Эмилия смутилась. Чтобы скрыть смущение, она заговорила особым, шутливо-серьезным тоном строгой классной дамы. — Итак. Мы имеем кучу рецептов и два гроша надежды. Срочно нужно в аптеку и на базар. Этим я попрошу заняться вас, господин Ширвани. Гена вам поможет. А вы, Исламбек, пожалуйста, посидите возле девочки. Я пока постираю ее белье и предупрежу своих. Я живу недалеко. Да, у чужих. Но эти чужие мне ближе родных!

Алигейдарбек и Гена отправились на рынок. Исламбек устроился в кресле возле притихшей Лизы. Эмилия, взяв одежду девочки, ушла в кабинет, где стоял телефон. Девочка лежала неподвижно, не поймешь — спит или нет, веки опушены. Только ручонки, неправдоподобно тонкие, судорожно дергались на одеяле.

Много тяжелого довелось видеть Исламбеку, но разве сравнишь это с болезнью ребенка… В какой-то момент ему показалось, что девочка перестала дышать. Он вскочил, нагнулся к запекшимся, в трещинках губам. Нет, слава аллаху, ресницы дрогнули, на виске пульсирует жилка… Он сел в кресло и позволил себе расслабиться. За дверью послышались быстрые шаги. Исламбек прикрыл веки и в овальном зеркале над мраморным амуром увидел отражение Эмилии. Глаза ее сияли, из прически выбилась прядь. Она подошла к ребенку, поправила одеяло, постояла перед Исламбеком…

— Спите? — спросила шепотом.

Он не ответил, незаметно подсматривая в зеркало. А-а-а… Трогаешь погоны? Только сейчас заметила. Думай, милая, думай. Я ведь о тебе тоже ничего не знаю. Кто ты? Барышня с курсов, играющая в благотворительность? Или действительно душевный человек? Мало я видел добреньких девиц, брезгливо пробегающих мимо коек с умирающими солдатами. Откупались деньгами и подарками… Стоит холодная, настороженная, губы покусывает. Не будь этих несчастных детей, наверно, давно хлопнула бы дверью. Впрочем, к чему продолжать эту нелепую игру? Он открыл глаза.

— Эта форма — остаток былой роскоши.

— Ах! — вскрикнула Эмилия Викторовна. — Как вы меня напугали! Я думала — спите.

— Нет. Подглядывал за вами. — Он кивнул на зеркало. — А потом стало неловко. Вы уж извините. Дозвонились?

Эмилия села напротив — напряженная, недоверчивая.

— Да. С Юттой говорила, дочерью хозяйки. Мы с ней друзья. — Отвела взгляд в сторону, поиграла часиками на цепочке. — Знаете, она рассказала петроградские новости. Представляете, чернь бунтует! Сброд солдат и рабочих устроил демонстрацию. Казаки и юнкера открыли по ним огонь. Спасибо Керенскому. Временное правительство, наконец-то, заняло принципиальную позицию.