Это сознательный или импульсивный шаг? Подумайте, еще раз подумайте.

— Я давно все обдумал. Конфликт с семьей — дело не сегодняшнего дня. Накапливалось по мелочам, а вылилось в разрыв. Я пришел к вам только тогда, когда понял, что это — навсегда. Последний год многому меня научил.

— Я верю. Как вы считаете, Саак?

Тер-Габриэлян достал платок, вытер лицо.

— А если, дорогой Исламбек, вы встретитесь со своим отцом или братом по разную сторону баррикад. Что тогда?

— Вероятно будет бой.

Тер-Габриэлян задумчиво кивнул.

— Это, увы, не так просто…

— Да свой он человек, не выдержал Аслан. — Вместе воевали. Я был у него в эскадроне. Видел Карабаглы в деле.

Азизбекову и Тер-Габриэляну пылкость Аслана понравилась. Саак чуть склонился к Исламбеку.

— Легкой жизни не ждите.

— А я к легкой и не привык.

— Что ж. В последнее время зашевелились меньшевики, эсеры, националисты. Собирают оружие, создают боевые отряды. Приходится готовиться и нам. Пойдете в пролетарскую дружину? Уже было несколько случаев, когда на наших лекторов и пропагандистов совершали нападение. Вам придется организовать их охрану. Согласны? С правилами конспирации вас познакомит Аслан. В среду, к пяти вечера, будьте у меня, Аслан заедет за вами.

Было уже совсем темно, когда Исламбек вернулся домой.

Глава VII. Сироты

Время, насыщенное ожиданием грозовых событий, бежало быстро. Волнения не стихали. Готовились к решающей схватке рабочие, готовились и враги.

Как-то, проснувшись раньше обычного, Исламбек увидел Ширвани у распахнутого окна. Окно выходило прямо к тагиевской тюрьме. Поэт был грустен.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, смотрю я на эти тюремные окна… За ними живые люди. О чем они думают, глядя сквозь решетку на клочок голубого неба? И кто думает о них?..

— Эту тюрьму ты видишь каждый день. Не понимаю, почему ты вспомнил об этих людях лишь сегодня? Наверно, есть неведомые силы, которые о них позаботятся.

— Зря иронизируешь, Исламбек. Я поэт, а не революционер. Но это вовсе не значит, что я пребываю в неведении. Недавно в Елизаветполе крупного помещика Адильхана Зиатханова назначили начальником уездной милиции. Не как помещика, упаси бог, а как демократа. Раньше его называли мюлькедаром, теперь он — демократ. Парадокс… Похоже, доктор Нариманов прав. — Ширвани остро глянул на собеседника. — Революцию должны делать сознательные люди. Да, кстати, я познакомился с твоим братом. Ты был прав: лучше бы я его не встречал. Носится со своей бандой по лесам и горам Ширвана, расстреливает крестьян. А внешне вы поразительно похожи. Извини меня, но…

— Можешь не объяснять.

Исламбек не мог слышать эти разговоры о брате. Он никогда не идеализировал Теймурбека, а теперь, когда брат стал откровенным бандитом… И все-таки этот разговор был ему неприятен.

— Хочу понять, как он может просто так убивать людей. Один брат — убийца, другой — весь в поисках справедливости… Ты мог бы застрелить человека?

— Конечно, — Исламбек оторвался от бильярда, вскинул кий. — Если это необходимо!

Ширвани вздрогнул.

— Ты бы мог убить? Серьезно?

— Вполне, Алигейдарбек. Я солдат и умею стрелять в людей. Только не в беззащитных. Не в пример братцу. Вот они — шутки природы. Почему бы тебе не написать трагическую поэму о братьях-близнецах, черт побери! И хватит! Больше я не хочу слышать о нем.

— Ты что? С тобой, как под взведенным курком живешь. Сумасшедший… Слушай, что я сделал. Собрал крестьян и отдал им землю. Объявил, что отныне вся земля бека Ширвани принадлежит им.

— Ого! Жест, достойный поэта Ширвани!

— Не жест. Мне всегда казалось, что земля должна принадлежать тому, кто ее обрабатывает. И мне приятно, что моя семья будет теперь окружена уважением свободных людей. Разве не этого хотят люди? — Он вдруг заговорил стихами:

О, жизнь! Злосчастная судьба!

За это кто ответит?

Что наша доля так горька

И солнце тускло светит.

Мне скажут:

Время — наш судья!

Оно рассудит без вранья…

— Время — судья… Почему время? И почему солнце светит тускло? Хорошо, конечно, что у тебя все серьезно, что ты не просто играешь красивыми словами. Но стихи надо довести. Чтоб они жгли, тревожили, звали людей на бон. И давай выпьем за это. Что-то в горле пересохло…

* * *

Воскресенье выдалось неожиданно теплым. Лишь у моря ощущалась прохлада. В бухте дремали баркасы, между причалами, похожими на редкие зубья поломанной гребенки, сновали рыбацкие лодки. Буксир подтягивал к пристани пароход, пришедший из Петровска. Большой южный город жил, казалось, обычной, размеренной жизнью.

Ширвани достал коробку «Дарданелл», с удовольствием затянулся. Исламбек раздраженно покосился на него.

— Бездельники! Ненавижу эти самодовольные сытые рожи. Люди голодают, а они, выставив животы, нагуливают аппетит для новой порции шашлыка.

Ширвани пожал плечами.

— Публика как публика. Та же, что год или два назад. Те же лица, те же манеры. Вот городской голова Лука Лаврентьевич Быч. Рядом бывший помощник полицмейстера Петр Тураков. Что изменилось после падения царя? Ничего. Оставь ты их в покое, перестань злиться. В любом обществе есть и порядочные люди, и подлецы. И, пожалуйста, не разглядывай так прохожих. Ты в форме офицера, меня многие знают. Ого, взгляни, Исламбек!

Со стороны губернаторского сада, где помещалось управление градоначальника, донесся дробный цокот копыт. По Набережной проскакал казачий разъезд, за ним — экипаж, в котором сидели генерал и штатский с острой бородкой.

— Кто такие? — полюбопытствовал Исламбек.

— Не знаешь? Генерал Иннокентий Петрович Соколовский — начальник гарнизона и градоначальник.

— А по какому случаю парадный выезд?

— Не знаю: на воскресную прогулку не похоже. Произошло, наверно, что-то чрезвычайное, раз их сопровождает казачий эскорт.

Кавалькада свернула на Михайловскую и исчезла. Публика, заинтересованная появлением представителей высшей власти, успокоилась. Приятели двинулись было к морю, как вдруг раздался испуганный женский крик:

— О, господи, украли!

Исламбек круто обернулся и заметил метнувшегося в сторону оборванца. Догнал он его быстро. Но мальчишка упрямо сжимал сумочку.

— Зачем воруешь?

Мальчик съежился и захныкал.

— Пустите, дядя!

— Э, нет. Не выйдет.

— У-у, шкура! — завопил мальчишка. — Обрадовался, да? Голодного пацана поймал? Ладно, тащи в милицию. Мне теперь все равно.

— Ого! — усмехнулся Исламбек. — А ты, видать, не трус. Не зря рыжий. Ну раз ты такой смелый, скажи, зачем украл сумочку?

Подросток угрюмо молчал, опустив грязную, давно не чесанную голову. Все произошло так быстро, что гуляющие ничего не заметили. Только Ширвани и пострадавшая дама спешили к ним. Увидев их и испугавшись уже всерьез, мальчишка завопил:

— Я не вор, господин офицер, не вор!

— А как это называется по-твоему? — спросил Исламбек.

— Отпусти мальчика, бессердечный, — вмешался Алигейдарбек. — Он же говорит,