это три медные монеты, которые я заработала вчера и которые собиралась потратить на муку.

— Я… у меня сейчас нет таких денег, — пролепетала я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.

— Неудивительно, — он снова обвел двор презрительным взглядом. — Я слышал о вашем горе. Смерть мужа, долги… Лорд Элдрид — человек справедливый и милосердный. Он готов войти в ваше положение.

Его слова звучали сочувственно, но глаза оставались холодными и колючими.

— Спасибо, — прошептала я.

— Но милосердие не может быть бесконечным, — продолжил он тем же тоном. — Закон есть закон. Налог должен быть уплачен.

— Я заплачу! — поспешно сказала я. — Мне просто нужно немного времени. Я… я снова открываю пекарню. Я буду печь хлеб на продажу. Я смогу заработать.

При этих словах на его тонких губах появилась едва заметная, снисходительная усмешка. Он посмотрел на нашу полуразрушенную пекарню, из трубы которой уже не шел дым.

— Пекарню? — он хмыкнул. — Дитя мое, вы живете в мире грез. Чтобы пекарня приносила доход, нужны вложения, нужны клиенты. А у вас, простите за прямоту, нет ни того, ни другого.

Каждое его слово было как пощечина.

— Я справлюсь, — упрямо повторила я.

— Возможно, — он пожал плечами. — А возможно, и нет. И тогда нам придется… принять меры. Конфисковать имущество в счет уплаты долга.

Конфисковать. Выгнать на улицу. Отобрать землю. Слова того сборщика долгов эхом отозвались в моей голове. Так вот чем все могло закончиться.

Тобиас, который до этого молча стоял у двери, услышав угрозу в голосе мажордома, выбежал и вцепился в мою юбку, испуганно глядя на незнакомца.

Бартоломью перевел на него свой холодный взгляд.

— У вас сын. Вы должны думать о его будущем.

— Я и думаю! — мой голос дрогнул.

Он вздохнул, изображая вселенскую скорбь и терпение.

— Послушайте, вдова. Я дам вам отсрочку. Скажем, два месяца. Лорд Элдрид не одобрит, но я улажу это. Я скажу, что вы больны и немощны.

— Я не больна! — возразила я.

— Это неважно, — отмахнулся он. — Два месяца. Но я бы на вашем месте не питал напрасных надежд насчет этой… затеи с хлебом.

Он сделал шаг ближе, понизив голос до заговорщического шепота.

— Вам стоит поискать другую работу. Более… подходящую для молодой и, смею заметить, все еще миловидной вдовы. Место прачки в замковой кухне, например. Или, — он сделал многозначительную паузу, — может, вам стоит подумать о новом муже. Добрый муж всегда заплатит налоги за свою жену.

Это было сказано с такой насмешливой интонацией, что у меня внутри все похолодело. Он не просто давал совет. Он унижал меня. Намекал, что единственный способ для женщины выжить в этом мире — это найти себе хозяина. Или продать себя.

Злость, горячая, яростная, вытеснила страх и стыд. Как он смеет? Как он смеет так со мной разговаривать?

Я выпрямилась во весь свой небольшой рост, сжимая в объятиях дрожащего Тобиаса.

— Благодарю вас за отсрочку, мэтр Бартоломью, — я произнесла это ледяным тоном. — Я ценю милосердие вашего лорда.

Он удивленно приподнял бровь, не ожидая такой перемены в моем голосе.

— Но позвольте мне самой решать, как зарабатывать на жизнь, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — И уверяю вас, через два месяца налог будет уплачен. До последней монеты.

Он на мгновение опешил от такой дерзости. Потом его лицо снова приняло снисходительное выражение.

— Как скажете, вдова. Как скажете. Надеюсь, ваш… оптимизм имеет под собой хоть какие-то основания. Мое дело — предупредить.

Он кивнул, скорее самому себе, чем мне, развернулся и, стараясь не запачкать свои начищенные сапоги в нашей дворовой грязи, зашагал к калитке.

— Два месяца, Элис! — бросил он через плечо. — Не больше!

Калитка скрипнула и захлопнулась.

Я осталась стоять посреди двора, крепко прижимая к себе сына. Меня трясло. Не от страха. От ярости.

Он думает, я слабая. Думает, я сдаюсь. Он думает, я буду искать себе покровителя! Этот наглец списал меня со счетов, как и все в этом городе.

Ну что ж. Тем хуже для них.

Я посмотрела на свою пекарню. На шов из свежей глины на печи. На свои руки, все еще перепачканные этой глиной. Нельзя терять надежды.

— Мама, он нас выгонит? — прошептал Тобиас, уткнувшись мне в живот.

— Нет, — я опустилась перед ним на колени, взяв его лицо в свои ладони. — Слышишь меня, Тоби? Никто. Нас. Не выгонит. Из нашего дома. Никогда.

Я посмотрела ему в глаза, и он увидел в них не страх, а стальную решимость.

— Этот человек думает, что мы ничего не можем, — сказала я тихо, но уверенно. — Он думает, что мы будем плакать и просить о помощи. А мы… мы докажем ему, что он неправ. Мы с тобой так будем работать, что через два месяца не только заплатим этот налог, но и купим тебе новые штаны. И сапоги. Настоящие, кожаные. Хочешь?

Он неуверенно кивнул.

— Тогда за дело. Нам нужно, чтобы эта глина высохла как можно быстрее.

Визит Бартоломью не сломил меня. Наоборот. Он подстегнул. Он дал мне то, чего мне не хватало. Цель. Конкретную, осязаемую цель. И врага. Невидимого лорда Элдрида и его высокомерного слугу.

И я поклялась себе, что разобьюсь в лепешку, но через два месяца я принесу этому Бартоломью его пять золотых. И посмотрю, как вытянется его самодовольное лицо!

Глава 11

Вечером я забрала у Хаггара инструменты. Он не взял с меня денег, только буркнул: «Починил, что смог. Сито твое совсем труха, сетку новую надо. А пока проволокой стянул. Дежу просмолил. Держать будет». Я тысячу раз его поблагодарила, на что он только отмахнулся и скрылся в своей раскаленной кузнице.

В тот вечер я не могла уснуть. Слова Бартоломью — «в мире грез», «поищите другую работу», «найдите мужа» — крутились в голове, как назойливые мухи. Ярость, которая вспыхнула во мне днем, улеглась, оставив после себя холодную, трезвую решимость.

Он был прав в одном. Простым хлебом, даже хорошим, я не смогу быстро заработать пять серебряных монет. На рынке полно пекарей. У них есть имя, есть постоянные клиенты. А у меня — только подмоченная репутация сумасшедшей вдовы. Мой корявый,