Я свой топор удержал, а он… он был плотником, а не дровосеком.

Он сжал огромные кулаки, и на его руках вздулись вены. Он винил себя. Все это время. И его угрюмость, его злость на меня — это была злость на самого себя.

— Хаггар, — я сделала шаг к нему. — Роланд сделал свой выбор. Он был взрослым мужчиной. Он пошел туда, чтобы обеспечить нас. Вы не могли знать, что так случится.

Он молчал, глядя куда-то сквозь меня.

— Я… я снова открываю пекарню, — сказала я, решив сменить тему. — Я сегодня испекла первый хлеб.

Он опустил взгляд на тележку, на которой лежал последний каравай.

— Видел. И дым твой вчера видел. Думал, пожар.

— Дымоход засорился, — я невольно улыбнулась воспоминаниям о своем «подвиге». — Пришлось чистить.

— Сама лазила? На крышу? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление.

— А кто бы еще полез?

Он снова посмотрел на меня. Долго, внимательно. Словно видел впервые. Не плачущую, слабую вдову Элис, а кого-то другого.

— У меня сломаны почти все инструменты, — сказала я, решив ковать железо, пока горячо. — Дежа течет, скребок ржавый, сито порвано… Вы не могли бы посмотреть? Может, что-то можно починить? Я заплачу. Не сразу, но как только смогу…

Он молча подошел к тележке. Взял в руки непроданный каравай. Повертел его в своих огромных лапищах. Понюхал.

— Отдай мне это, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.

— Но…

— Отдай. И неси свои инструменты. Посмотрю.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел в свою кузницу, унося мой хлеб.

Я осталась стоять посреди улицы, ошарашенная. Тобиас высунул голову из-за моей юбки.

— Мама, он забрал наш хлеб!

— Забрал, — кивнула я, все еще не веря в произошедшее. — Но мне кажется, Тоби, что мы только что заключили очень выгодную сделку.

Угрюмый кузнец, который ненавидел меня, взял мой хлеб в качестве платы. Старая швея, которая жалела меня, дала бесценный совет и еду.

Может быть, этот мир был не таким уж враждебным. Может быть, нужно было просто перестать прятаться от него за стеной собственного горя. Нужно было просто… начать разговаривать с людьми.

Глава 10

Утро следующего дня было наполнено надеждой. Я проснулась с ощущением, что лед тронулся. Вчерашний день, несмотря на унижение на рынке, принес гораздо больше, чем две медные монеты. Он принес мне союзников.

Первым делом я отправилась к Хаггару. Я собрала в охапку все сломанные инструменты — дырявую дежу, ржавый скребок, порванное сито — и, оставив Тобиаса доедать чечевичную похлебку, сваренную по совету мэтр Иветт, робко постучала в ворота кузницы.

— Войди, — раздался его низкий голос.

Внутри было жарко, как в преисподней. В огромном горне ревел огонь, и Хаггар, стоя у наковальни, бил тяжелым молотом по раскаленному куску железа. Искры летели во все стороны. Он даже не посмотрел на меня.

— Я принесла, — сказала я, стараясь перекричать грохот.

Он закончил, опустил молот и сунул заготовку в бочку с водой. Раздалось громкое шипение. Только после этого он повернулся ко мне.

— Клади туда, — он кивнул на свободный верстак.

Я разложила свое убогое «богатство». Он подошел, взял в руки дежу, осмотрел трещину. Потом скребок. Потом сито. Он не задавал вопросов, не комментировал. Его лицо было все таким же угрюмым.

— Оставь, — сказал он наконец. — Зайдешь к вечеру.

— Спасибо, — выдохнула я. — Спасибо, Хаггар.

Он только махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, и снова взялся за молот.

Я вернулась домой окрыленная. Пока Хаггар чинил мои инструменты, я могла заняться печью. Трещина. Ее нужно было заделать до того, как я начну печь по-настоящему, с хорошей мукой.

— Тоби, — позвала я сына, — нам нужна глина. Особенная, печная. Ты знаешь, где такую можно найти?

— Папа брал глину у реки, — тут же ответил он. — Там берег такой, желтый. Он говорил, что она самая лучшая, жирная.

— Отлично. Веди меня, мой маленький следопыт.

Мы взяли старое ведро и отправились к реке. День был на удивление солнечным, и идти было легко. Тобиас привел меня к обрывистому берегу, где из земли действительно выступали пласты плотной, желтовато-серой глины. Я набрала полное ведро, и мы потащили его домой.

Остаток утра я провела, стоя на коленях перед печью. Я тщательно вычистила трещину от сажи и пыли, смочила ее водой. Потом развела глину до состояния густой пасты и принялась замазывать. Работа была кропотливой, грязной, но я чувствовала огромное удовлетворение. Я не просто чинила печь. Я лечила раны этого дома и его прошлого. Я вдыхала в него новую жизнь.

Когда я закончила, мои руки были в глине по локоть, но трещина исчезла, сменившись аккуратным, еще влажным швом.

— Ну вот, — сказала я Тобиасу, который с восхищением наблюдал за процессом. — Теперь нужно дать ей высохнуть. А потом протопить печь, но не сильно, чтобы глина закалилась. А завтра… завтра мы испечем хлеб по рецепту мэтр Иветт.

Он радостно захлопал в ладоши.

Я как раз отмывала руки в бочке с водой, когда услышала, как скрипнула калитка нашего двора. Я обернулась.

Во двор вошел мужчина.

Он был немолод, сухощав, одет в строгий, но добротный камзол темного цвета. На его тонком, аристократическом лице застыло брезгливое выражение, пока он оглядывал наш убогий двор, покосившийся сарай и меня — грязную, растрепанную, в заляпанной глиной юбке. В руках он держал кожаную папку.

— Вдова Элис Роланд? — его голос был холодным и скрипучим, как несмазанная телега.

— Да, — я выпрямилась, вытирая руки о подол. — Чем могу помочь?

— Я Бартоломью, мажордом его милости лорда Элдрида, правителя Остервика, — представился он, и от каждого его слова веяло высокомерием. — Я пришел за сбором налога на землю.

Налог. Боги. Я и забыла. Конечно, земля, на которой стоял дом, принадлежала не нам, а лорду. И за пользование ею нужно было платить.

— Налог? — переспросила я, и сердце ухнуло куда-то в пятки. — А… сколько?

Он открыл свою папку, пробежался пальцем по строчкам.

— С вашего участка — пять золотых монет в год. Срок уплаты истек месяц назад.

Пять золотых. Да у меня отродясь таких денег не было! Все, что у меня было —