муки. Потом он стал гуще, слаще. И вот, наконец, по всей пекарне, а затем и по двору поплыл он. Божественный, ни с чем не сравнимый аромат свежеиспеченного хлеба. Теплый, уютный, обещающий сытость и покой.

Тобиас вскочил на ноги.

— Мама! Пахнет! Как же вкусно пахнет!

— Пахнет, — выдохнула я, и на глаза навернулись слезы. Я сделала это. Я смогла.

Я выждала еще несколько минут, ориентируясь на цвет корочки, который видела в своей голове, и на собственную интуицию. Потом схватила тряпку, отодвинула горячую заслонку и подцепила лопатой первый каравай.

Он был… неидеальным. Далеким от идеала. Один бок был темнее другого, почти подгоревший. Форма получилась кривоватой, какой-то деревенской. Надрезы, которые я делала, расплылись. Он был корявым. Неуклюжим.

Но это был ХЛЕБ.

Настоящий, с румяной, хрустящей коркой, которая потрескивала от перепада температур.

Я вытащила его и положила на деревянный стол. Затем достала второй, такой же неказистый.

Тобиас подбежал к столу и остановился, затаив дыхание. Он смотрел на эти два каравая, как на величайшее сокровище мира. Тоби протянул руку, чтобы дотронуться, но тут же отдернул, обжегшись.

— Горячий!

— Конечно, горячий. Из самой печки, — я не могла перестать улыбаться. — Ему бы остыть немного…

— Нет! — он посмотрел на меня умоляющими глазами. — Мама, пожалуйста! Можно сейчас? Хоть маленький кусочек!

Как я могла ему отказать?

Я взяла нож, и с оглушительным, музыкальным хрустом разрезала один из караваев. Изнутри вырвалось облако ароматного пара. Мякиш был пышным, ноздреватым, чуть сероватым от простой муки, но он пропекся. Он был идеальным внутри.

Я отломила большой, дымящийся кусок и протянула Тобиасу.

— Осторожно, не обожгись.

Он схватил его обеими руками, дуя на пальцы, и откусил. Зажмурился от удовольствия.

— Ммм… — промычал он с набитым ртом.

Я отломила кусок и себе. Обожгла язык, но мне было все равно. Хрустящая, чуть горьковатая от огня корочка. И под ней — нежный, упругий, солоноватый мякиш. Простой, честный вкус. Вкус жизни.

Мы стояли посреди нашей старой пекарни, уплетая горячий хлеб и запивая его холодной водой из кружки. Ни масла, ни сыра, ни супа. Просто хлеб и вода.

И клянусь, в жизни — ни в прошлой, ни в этой — я не ела ничего вкуснее.

Тобиас доел свой кусок и посмотрел на меня сияющими глазами. На его щеках были крошки.

— Мама, — серьезно сказал он. — Это самая лучшая еда на свете!

Я притянула его к себе и крепко обняла, утыкаясь носом в его макушку, пахнущую домом и свежим хлебом.

— Да, милый, — прошептала я. — Самая лучшая.

Глава 8

Мы съели почти половину первого каравая, прежде чем смогли остановиться. Желудки, привыкшие к голоду, были в шоке от такого пиршества. Я сидела на табуретке, привалившись спиной к теплой печи, и смотрела на Тобиаса. Он сидел напротив, счастливо икая, и гладил свой округлившийся животик. Впервые за все время, что я его знала, он выглядел по-настоящему сытым и довольным.

— Мама, а второй мы тоже съедим? — спросил он мечтательно.

Я посмотрела на оставшиеся полтора каравая. Они остывали на столе, и аромат от них все еще наполнял пекарню. Соблазн был велик. Просто съесть все, забыть о проблемах и хотя бы на один день почувствовать себя сытыми и беззаботными.

Но одна-единственная медная монета, одиноко лежавшая в моем кармане, отрезвляла. Этого не хватит на новую муку. А без муки не будет хлеба. И мы снова вернемся туда, откуда с таким трудом начали выбираться.

— Нет, милый, — я покачала головой, поднимаясь. — Второй и половинку этого мы попробуем продать.

Тобиас удивленно посмотрел на меня.

— Продать? Кому?

— Людям в городе. На рынке. Им ведь тоже нужен хлеб. Если мы его продадим, у нас будут деньги, чтобы купить еще муки. И может быть, даже немного овощей на похлебку. Настоящую, густую похлебку.

При упоминании густой похлебки его глаза загорелись.

— С морковкой?

— И с морковкой, и с луком. И может, даже с кусочком мяса, — добавила я, хотя сама в это не очень верила. — Но для этого нам нужно поработать.

— А наш хлеб купят? — в его голосе проскользнула нотка сомнения. — Он же… немного подгорел.

Он был прав. Наши караваи были далеки от идеала. Корявые, с подпаленным боком. Я знала, что на рынке, скорее всего, есть пекари, чей хлеб выглядит куда аппетитнее.

— Знаешь, Тоби, — я присела перед ним, — иногда самое вкусное прячется в не самой красивой обертке. Наш хлеб — честный. Он теплый. Он пахнет домом. И кто-нибудь обязательно это почувствует.

Я и сама не знала, верила ли я в свои слова. Но нужно было пробовать. Любой шанс.

— Что мне делать? — он был готов к новым подвигам.

— Найди в сарае старую тележку. Папину. А я пока заверну хлеб, чтобы он не зачерствел.

Пока Тобиас возился во дворе, я нашла в сундуке самый чистый кусок льняной ткани и бережно завернула в него остывшие караваи. Тележка, которую притащил Тобиас, была под стать всему нашему хозяйству — старая, с рассохшимися досками и одним колесом, которое скрипело так, словно его не смазывали со дня сотворения мира.

Мы погрузили наш драгоценный товар. Я взялась за ручки.

— Ну, с богом, — пробормотала я себе под нос и покатила тележку к воротам.

Скрип колеса был оглушительным. Мне казалось, что вся улица слышит, как вдова Элис везет на продажу свой первый, неказистый хлеб. Я чувствовала на себе взгляды. Те же самые соседи, что вчера смеялись над моим дымом, теперь с любопытством пялились из-за заборов. Я видела в их глазах смесь удивления и насмешки. Я заставила себя поднять голову выше и смотреть прямо перед собой.

Дорога до рынка показалась мне вдвое длиннее, чем вчера. Тележка была тяжелой, руки гудели, а каждый скрип колеса отдавался уколом стыда в сердце. Мне приходилось тащить эту развалюху по грязным улицам, чтобы продать пару булок хлеба. Это было… унизительно.

Но потом я смотрела на Тобиаса, который шел рядом, изо всех сил стараясь сохранять важный вид, и стыд отступал. Я делала это не для себя. Я делала это для него.

Когда мы наконец добрались до рыночной площади, я растерялась. Где встать? Все лучшие места, конечно, были заняты. Вот