все его содержимое. Две мужские рубахи, грубые, но чисто выстиранные, со следами штопки. Они пахли слабым, едва уловимым запахом древесной смолы. Еще одна женская рубаха. Теплая накидка. Несколько детских вещичек, из которых Тобиас, очевидно, давно вырос.

Я прощупала каждый шов, каждый кармашек. Ничего.

Дно сундука было выложено старой пожелтевшей тканью. Я подняла ее. Под ней, в самом уголке, лежал небольшой сверток из кусочка льна. Он был аккуратно перевязан бечевкой.

Руки слегка дрожали, когда я развязывала узелок. Тобиас затаил дыхание.

Я развернула ткань.

На моей ладони лежала застежка. Фибула. Небольшая, размером с мой большой палец, искусно сделанная из меди в форме дубового листа. Металл потускнел от времени, но работа была тонкой — каждая прожилка на листе была тщательно проработана. Это была не просто поделка деревенского кузнеца. Это была вещь, сделанная мастером.

И снова меня накрыло. Не мое воспоминание. Ее…

Ярмарка. Шум, смех, музыка. Роланд держит меня за руку. Он только что продал партию дров городскому трактирщику и получил хорошую плату.

— Пойдем, Элис! Я видел кое-что для тебя!

Он тащит меня к лотку ювелира. Я отнекиваюсь, говорю, что нам нужны деньги на дом, на еду. Но он не слушает.

— Глупости! Моя жена должна носить красивые вещи!

Он покупает мне тонкую серебряную цепочку. А потом его взгляд падает на эту застежку.

— А вот это, — говорит он, беря ее в руки, — это мне. Дуб — символ силы. Чтобы я всегда был сильным для вас с Тобиасом. Чтобы мог защитить и прокормить.

Он прикрепляет застежку к вороту своей лучшей рубахи и подмигивает мне. И в этот момент я люблю его так сильно, что готова расплакаться от счастья.

Я моргнула, сгоняя непрошеную влагу с глаз. Вот оно. Последнее, что осталось от него. Символ его любви и обещания, которое он не смог сдержать. Я поняла, почему Элис не продала ее. Продать ее — значило предать память. Признать, что его силы не хватило.

— Что это, мама? — прошептал Тобиас.

— Это… папина застежка, — мой голос дрогнул.

— Она красивая, — он осторожно коснулся пальчиком холодного металла. — Я вспомнил. Папа носил ее по праздникам.

Он помнил. Конечно, он помнил.

Я смотрела на этот кусочек меди на своей ладони, и во мне боролись два человека. Элис кричала внутри меня: «Не смей! Это все, что осталось! Это память!» А Ольга, прагматичная владелица кафе, спокойно отвечала: «Памятью сына не накормишь. Эта вещь единственное, что у нас есть из ценного. А нам нужно жить».

Я медленно и осторожно завернула застежку обратно в тряпицу. Спрятала сверток в карман своей юбки.

— Тобиас. Мы продадим ее.

Он широко распахнул глаза.

— Папину?

— Да. Твой папа хотел, чтобы вы были сыты и в тепле, — я говорила медленно, подбирая слова. — Он отдал бы что угодно, лишь бы ты не голодал. Эта застежка купит нам муку. Она вернет жизнь в его пекарню. Он был бы этим горд. Ты понимаешь?

Он долго молчал, глядя на мой карман, где лежала застежка. Потом медленно кивнул.

— Да, мама. Я понимаю.

— Хорошо. Тогда нам нужно идти в город. На торговую площадь.

***

Дорога до центра города заняла минут двадцать. Мы шли по грязным, разбитым улочкам окраины, лавируя между лужами и кучами мусора. Чем ближе к центру, тем оживленнее становилось вокруг. Появились каменные дома, из труб вился дымок. Воздух наполнился новыми запахами: навоза, жареного мяса, свежего хлеба… От последнего у меня свело желудок.

Я крепко держала Тобиаса за руку. Он жался ко мне, с опаской глядя на шумную толпу. Я и сама чувствовала себя неуютно. На нас, одетых в бедное, залатанное тряпье, то и дело бросали косые взгляды. Кто-то — с жалостью, кто-то — с презрением.

Наконец мы вышли на главную площадь. Здесь кипела жизнь. Торговцы кричали, нахваливая свой товар. Пахло специями, кожей, живностью из клеток. Я искала глазами нужную мне лавку. Лавку скупщика, ростовщика — неважно, как он себя называл. Такое место должно быть в любом городе.

Я заметила ее в одном из переулков, отходящих от площади. Небольшая, с зарешеченным окном и тяжелой дверью. Над дверью висела вывеска с изображением весов. То, что нужно.

— Тоби, постой здесь, у входа, — сказала я, присев перед ним. — Я быстро. Никуда не уходи и ни с кем не разговаривай, договорились?

Он испуганно кивнул. Я оставила его у стены и, сделав глубокий вдох, толкнула дверь. Внутри звякнул колокольчик.

Помещение было темным и тесным, заваленным всяким хламом. Старая мебель, потускневшая посуда, ржавое оружие, одежда — все было свалено в кучи. Воздух был спертым, пахло пылью и кислым вином.

За высоким прилавком сидел мужчина. Лысый, с мясистым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазками, которые тут же впились в меня, оценивая.

— Чем могу служить, вдовушка? — его голос был маслянистым и неприятным. Он с первого взгляда определил мой статус.

Я подошла к прилавку. Сердце колотилось так, что, казалось, он его слышит. Спокойно, Ольга. Ты заключала сделки на сотни тысяч. Этот мелкий лавочник — не ровня тебе.

— Я хочу продать одну вещь.

— Покажи, — он лениво протянул руку.

Я достала сверток, развернула его и положила медную застежку на пыльный прилавок.

Он поднял ее двумя пальцами, поднес к глазам, повертел. Его губы скривились в презрительной усмешке.

— Медь. Старая. Потертая.

— Это ручная работа, — мой голос прозвучал ровно и холодно. — И медь хорошего качества. Тяжелая.

Он хмыкнул, бросив застежку обратно на прилавок. Она звякнула жалобно и одиноко.

— Две медные монеты. И то из жалости к твоему положению.

Две монеты. Я не знала местных цен, но интуитивно чувствовала — это грабеж. Этого не хватит даже на самый маленький мешок муки.

— Десять, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.

Он расхохотался. Громко, неприятно.

— Десять? За этот хлам? Девочка, ты в своем уме? Это просто кусок меди. Его цена — цена лома.

— Вы видите тонкую работу, — я ткнула пальцем в застежку. — Каждая прожилка вырезана. Это не штамповка. Мастер потратил на нее не один час. Только за работу она стоит не меньше пяти монет. Плюс вес металла. Моя цена — десять.

Его смех утих. Он снова посмотрел на меня, на этот раз с удивлением. Он