раскинул свой шатер мэтр Ганс, тот самый мельник. У него на прилавке горой возвышались пышные, идеально круглые, присыпанные мукой караваи. Рядом торговала краснощекая женщина, ее лоток ломился от сладких булочек с маком и медовых пряников, источавших умопомрачительный аромат. Чуть поодаль стоял еще один пекарь, его хлеб был темным, ржаным, с хрустящей, потрескавшейся корочкой.

Их товар был красив. Их прилавки были добротными. У них были свои покупатели, которые подходили, здоровались, привычно протягивали монеты.

А у меня… у меня была скрипучая тележка и полтора корявых каравая.

— Мама, куда мы встанем? — тихо спросил Тобиас, чувствуя мою нерешительность.

— Куда-нибудь… на край, — пробормотала я, толкая тележку в самый конец ряда, где уже почти никого не было. Здесь торговали какой-то зеленью старушки и сидел босой мальчишка, продавая пучки хвороста.

Я сняла с хлеба ткань, расстелила ее на тележке и выложила свой товар. На фоне идеальных караваев конкурентов мой хлеб выглядел просто жалко.

И началось ожидание.

Люди проходили мимо. Бросали на меня и мою тележку беглый, равнодушный взгляд и шли дальше, к привычным, проверенным пекарям. Некоторые задерживались на мгновение, но, рассмотрев мой подгоревший каравай, кривили губы и ускоряли шаг.

Тобиас сначала пытался зазывать покупателей.

— Свежий хлеб! Теплый хлеб! — кричал он тоненьким голоском, но его никто не слушал.

Через час он устал и приуныл. Он сел на землю, прислонившись к колесу тележки, и молча смотрел на проходящие мимо ноги.

Пекари-конкуренты тоже заметили меня. Краснощекая булочница, фрау Марта, как я услышала ее называли, громко разговаривала со своей соседкой, то и дело поглядывая в мою сторону.

— Ты посмотри на нее, — шипела она, достаточно громко, чтобы я слышала. — Вдова Роланда. Совсем с ума сошла. Кто ж такие угольки купит? Позорище одно.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Хотелось подойти и высказать ей все, что я о ней думаю. Но я промолчала. Драка на рынке — это последнее, что мне было нужно. Я просто стояла, окаменев от стыда и бессилия, и делала вид, что не слышу.

Солнце поднялось выше. Стало жарко. Мой хлеб, который утром был таким свежим и ароматным, начал черстветь на ветру. Надежда таяла с каждой минутой. Я уже была готова сдаться. Собрать свои непроданные караваи и уйти домой, признав поражение.

Именно в этот момент ко мне подошла старушка.

Она была маленькая, сгорбленная, в темном платке и потертой шали. Ее лицо было покрыто сеткой глубоких морщин, а глаза, выцветшие от времени, смотрели с какой-то тихой печалью. Она остановилась у моей тележки и долго молча смотрела на хлеб.

— Это ты, дитя, испекла? — спросила она наконец. Голос у нее был тихий, шуршащий, как осенние листья.

— Я, мэтр, — кивнула я, не ожидая ничего хорошего. Сейчас и она скажет, что это угольки.

— Пахнет хорошо, — сказала она, наклонившись и принюхавшись. — Как у моей матери пахло, когда она из печи хлеб доставала. Тоже не всегда ровный получался, зато вкусный.

Она посмотрела на Тобиаса, который все так же сидел у колеса, потом снова на меня. Ее взгляд был не насмешливым, не презрительным. В нем была… жалость. Добрая, не унижающая жалость.

— Тяжело тебе, поди, одной с мальцом, — вздохнула она. — Роланд-то… ох, беда, беда.

Она, видимо, знала Элис и ее историю.

— Мы справляемся, — тихо ответила я.

— Вижу, что справляетесь, — она кивнула на хлеб. — Руки у тебя есть, это главное. А остальное приложится. Сколько просишь за каравай?

— Две… две медные монеты, — назвала я цену наугад.

Она не стала торговаться. Полезла в складочки своей юбки, достала маленький узелок, долго развязывала его дрожащими пальцами. Отсчитала две маленькие, почти стершиеся от времени монетки.

— Дай мне вот этот, который побольше.

Я взяла самый большой кусок — ту самую половинку от первого каравая — и завернула его в тряпицу. Протянула ей. Она взяла хлеб, а мне в ладонь положила монеты.

— Спасибо, дитя. И пусть боги помогут тебе.

Она развернулась и медленно побрела прочь, прижимая к груди сверток с моим хлебом.

Я смотрела ей вслед, а потом разжала ладонь. На ней лежали две монеты. Мои. Первые. Заработанные.

Они были доказательством того, что я не зря все это затеяла. Что мой труд, пусть и несовершенный, чего-то стоит. Что я могу. Могу прокормить своего сына.

Я опустилась на корточки рядом с Тобиасом.

— Смотри.

Я показала ему монеты.

Он поднял на меня глаза, и в них блеснули слезы. Но это были не слезы отчаяния.

— Купили? — прошептал он.

— Купили, — я улыбнулась ему, и по моим щекам тоже покатились слезы. — У нас получилось, Тоби. У нас получилось.

Мы сидели на грязной рыночной площади, рядом со своей убогой тележкой, на которой лежал последний, никому не нужный каравай. Мы плакали и смеялись одновременно.

И это была наша первая настоящая победа. Пусть маленькая. Пусть выстраданная. Но она была. И она давала силы идти дальше.

Глава 9

Мы не стали дожидаться, пока кто-нибудь купит последний каравай. Две медные монеты в кармане грели душу и давали ощущение победы, которое не хотелось портить дальнейшим унизительным ожиданием. Я убрала непроданный хлеб обратно в тележку, накрыла его тканью, и мы двинулись домой.

Скрип колеса уже не казался таким позорным. Я шла, высоко подняв голову, и даже насмешливые взгляды соседок больше не ранили. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Сегодня я возвращалась не с пустыми руками.

Когда мы свернули на нашу улочку, из дома напротив, маленького и опрятного, увитого плющом, вышла женщина. Это была та самая старушка, что купила у меня хлеб на рынке. Я и не знала, что она живет так близко. Она как раз поливала из кувшина цветы в горшке на окне. Увидев нас, она остановилась и тепло улыбнулась.

— А вот и мои кормильцы вернулись, — ее голос был таким же тихим и шуршащим. — Ну как, удачно поторговали?

— Не очень, мэтр, — честно призналась я, останавливая тележку. — Вы были нашей единственной покупательницей. Но мы вам очень благодарны.

— Зови меня Иветт, дитя, — сказала она, отставляя кувшин. — Все меня так зовут. А насчет торговли — не горюй. Москва не сразу строилась. Главное — начало положено.

— Москва?