и ожидал: «ярко выраженная потребность во внимании», «трудности с границами», «высокая реактивность», «демонстративные формы сопротивления», «склонность к групповому возбуждению».

Я пролистал пару страниц, увидел три разных описания примерно одного и того же эпизода, где пацан шумел, провоцировал, потом ещё шумел, и отодвинул папку.

— Понятно.

Следующая папка вещала о Жукове Кирилле Андреевиче, 17 лет от роду.

Отец — Жуков Андрей Петрович, управляющий партнёр девелоперской группы. Пожелания семьи: «Сформировать устойчивую субъектность, снизить внушаемость, убрать зависимость от деструктивных фигур.»

— О как, — сказал я. — Это у вас по-русски называется «сынок липнет к сильным и тащит за ними любую чушь».

В делах он был отмечен как «социально адаптивный», «способный к мимикрии», «быстро считывающий выгоды», «избегающий прямой конфронтации».

— Подхалим, — подвёл я итог.

Третья папка.

Сафин Тимур Русланович, 17 лет.

Отец — Руслан Сафин, логистика, международные поставки, в документах трижды подчеркнуто слово «временно».

Пожелания: «Минимизировать участие в конфликтах, снизить склонность к латентному провоцированию, обеспечить прозрачность взаимодействия.»

Я фыркнул.

— Прозрачность они ему хотят обеспечить. Стеклянный, что ли.

Жалоб на него было мало. Почти везде — спокойный, тихий, в центре редко, только следы его участия торчали из чужих историй. Здесь что-то подсказал, там вовремя исчез, тут после разговора с ним двое сцепились, а сам он уже в стороне, чистый, аккуратный.

Я похлопал ладонью по папке. Понятно все — либо вырастет неплохая голова, либо превратится в крысу.

Я листал остальные папки — Крылов, Дадаев, Хачатурян… сплошь сынки владельцев заводов и пароходов. И пожелания от родителей самые разные. От «стабилизировать эмоциональный фон» до «сформировать устойчивую субъектную позицию». Я уже понимал, что по факту родители спихнули сюда своих сынулей на перевоспитание. И были они никакими ни «субъектами» а обычной распоясавшейся шпаной.

Я откинулся на спинку кресла, потёр глаза. Красная группа была обычной сворой. И вся эта свора жила на публике, страхе и пустом гоноре. Значит, входить к ним завтра с «занятием» бессмысленно.

Папка Леона лежала отдельно, и рука сама к ней потянулась последней.

Я открыл её и почти сразу почувствовал какую-то… неправильность что ли. Формулировки были слишком гладкие и аккуратные, через чур тщательно причёсанные. Много слов о сложной динамике в отношениях с отцом, о сопротивлении контролю, о закрытости, о демонстративной агрессии.

Для парня, вокруг которого столько напряжения, в деле было удивительно мало обычной подростковой грязи.

Ни слова о тупых мажорских выходках, бессмысленных срывах, пьяных глупостях, идиотских провокаций ради самого шума.

Я стал листать медленнее. Дальше пошли режимные отметки, какие-то внутренние согласования, формулировки, которые больше подходили не к разбалованному сынку, а к фигуре, которую взрослые уже учитывают как полноценную проблему. Потом я наткнулся на строку, на которой рука сама остановилась.

Пожелание: «Подготовка к подписанию основного пакета после стабилизации состояния».

Я перечитал дважды. Ниже шла ссылка на приложение, которого в папке не было. Вот, значит, как. Этого шкета сюда привезли вовсе не для перевоспитания. Его убрали с глаз долой и держали под колпаком, пока он не дозреет до какой-то отцовской бумаги.

Я посидел секунду, глядя на тонкую папку, и в этот момент в дверь постучали. Стук был вежливый, аккуратный, только дверь открылась до того, как я что-то ответил.

Я поднял глаза.

На пороге стоял мужик в синей олимпийке с вышитой надписью «куратор» на груди. Подтянутый, чистый, с аккуратной стрижкой и лёгкой улыбкой. Я узнал его сразу — с ним была сделана совместная фотография бывшего обладателя этого тела. Вон та — которая висела на стене.

Он не спешил говорить. Сперва оглядел кабинет. Рубашку на спинке стула. Очки на столе. Кровоподтек на моей шее. Потом задержал взгляд на мне — взъерошенном, раздетом по пояс, злом и усталом.

Улыбка у него стала чуть шире.

— Слышал, вы эффектно вошли в кризис, — сказал он. — И взяли в управление красных.

Я промолчал. Пока говорил только он, можно было спокойно смотреть, что он за фрукт и с какой грядки. Но, что-то подсказывало, что в «нашей» дружбе случился разлад.

Корешок прошёл дальше, даже не пытаясь спросить разрешения, и бросил поверх моих бумаг красную олимпийку. Такая же, как у него, только с другим цветом.

— Поздравляю, — сказал он. — Хотя, по-моему, поздравлять тут особенно не с чем. Думаю, вылетите из группы уже утром. Но форму всё равно лучше надеть. Должность обязывает.

Он слегка качнул головой на олимпийку.

— Я тебе туда даже платочек положил в карман. Чтобы было чем слёзы вытирать.

Вот теперь картина сложилась. Пришёл отнюдь не коллега и не друг. Пришёл местный петух пройтись по новой курятне и заранее пометить место.

Понятия не имею из-за чего случился разлад между товарищами. Однако вёл себя мой бывший друг отнюдь не по-дружески.

Он ещё и сел на край моего стола. Демонстративно. Нахально.

Я посмотрел на него внимательнее. Хорошо сложён. За телом следит. Держится легко, нагло — явно пришёл обозначить границы. И показать, что лично он меня уже записал в недоразумение. Любопытно, кстати, если у нас новый формат отношений, то какого черта его фотка висит на моей стене, да ещё и в рамочке.

— Тебя как звать, напомни? — спросил я сухо.

— Фёдор Иванович, — ответил он и показал себе на шею туда, где у меня остался след от верёвки. — Видать, тебе совсем там передавило, Ромка. Кислорода маловато дошло.

Я посмотрел на него ещё секунду и тяжело вздохнул.

— Федя, я тебе сейчас очень спокойно скажу одну вещь. Подними задницу со стола и зайди заново. По-человечески.

Он даже не подумал шевельнуться. Только усмехнулся шире.

— А что такое? У нас теперь в кабинете этикетный кружок?

— Со второго раза тоже бывает доходит, — вздохнул я. — Встал. Вышел. Постучал. Вошёл.

Он покачал головой.

— Нет, Роман Михайлович. Так уже не будет. Ты ж мне теперь конкурент.

Я молча поднялся из-за стола. Папки сдвинул в сторону, взял верхнюю стопку и положил на подоконник. Потом снял со стола его олимпийку и так же аккуратно повесил на спинку стула.

Федя следил за мной с лёгкой усмешкой. Он уже понял, что я не проглочу заход, только всё ещё думал, что разговор будет словесный. Как у них тут, видимо, и принято — с намёками, полуулыбками и офисным гавканьем.

Я же положил ладонь на край стола и сказал:

— Я предупреждал.

Потом носком ботинка резко выбил фиксатор у