хуже всего было то, что это видел уже не я один. Это видели все.

Он сглотнул, вытер ладони о брюки и попытался собрать остатки лица канцелярией.

— Здесь сложная фаза групповой перестройки, — зачастил он, стараясь вернуть голосу хоть какую-то твёрдость. — Наложились триггеры, старая агрессия, запустился реактивный сценарий…

На середине фразы он сбился, перевёл взгляд на меня и сузил глаза до двух злых щёлок за линзами. Кулаки у него сжались так, будто он наконец нашёл настоящего виноватого — меня, а не собственную беспомощность.

— Шёл тонкий процесс деэскалации, — зашипел он. — Теперь последствия могут быть непредсказуемыми. И всё это из-за вас, Роман Михайлович.

Я хлопнул его по плечу.

— Слышь, Лапин. Отмазываться хорош.

Он ещё дёрнулся что-то договорить, только площадка уже вынесла ему приговор. Слова его стоили ноль. Авторитета в нём было меньше, чем в сломанной швабре. Когда он понял, что привычно спихнуть ответственность не выйдет, из него вылезла уже настоящая мысль. Он, конечно, завернул её поприличнее, только смысл от этого не менялся.

— В текущей конфигурации я не готов дальше нести персональную ответственность за данный контингент, — объявил он сухо и с достоинством, будто не сливался, а выступал с профессиональным заявлением.

Елена Сергеевна повернулась к нему так резко, словно ещё надеялась, что ослышалась. Олег Дмитриевич посмотрел внимательнее, и взгляд у него был знакомый: так смотрят на вещь, которая сама только что признала, что больше не работает.

Лапин ещё попытался вставить что-то про профессиональные границы, выгорание и недопустимую нагрузку, но поезд уже ушёл. Причём у всех на глазах.

Я нагнулся, поднял с пола шапку, которую сорвал с одного из дерущихся, и вытащил из неё телефоны. Тяжёлые, дорогие, блестящие. Хороший срез воспитательного процесса. Подошёл к директору и вложил всё это ему в руки.

— Держите. Вещественные доказательства педагогического успеха.

Он машинально взял шапку, опустил взгляд на телефоны, помрачнел ещё сильнее и ничего не сказал. На секунду вокруг повисла тишина. Та самая, после которой в любой вменяемой системе начинается срочный разбор, потому что кто-то должен теперь полезть в эту дыру и закрыть её собой.

Так и вышло.

Прямо на площадке, между щитком, разметкой и хрипящими от злости взрослыми, начался натуральный педсовет на ногах. Только без чая, стульев и иллюзий.

— Лапин от группы отстранён, — сухо сказал Олег Дмитриевич. — Это уже очевидно. Вопрос в другом. Кто берёт красных до приезда Сергея Викторовича?

Елена Сергеевна сразу вскинула подбородок.

— Это должна быть временная мера. Только временная. И под контролем.

— Нет ничего более постоянного, чем временное, — со знанием дела пробурчал толстяк.

— Может быть, кого-то из кураторов других групп, — сказала Елена Сергеевна, уже заранее зная, что сейчас начнётся.

— Я не возьму, — сразу отозвался очкастый.

— Мне такого счастья не надо.

— Федора можно поставить, — неуверенно предложила Леночка.

Толстый даже хмыкнул.

— Он в прошлый раз уже отказался. И очень внятно.

— Значит, надо снова разговаривать, — с раздражением сказала Елена Сергеевна.

— Значит, снова слушать, как он посылает нас лесом, — буркнул толстый. — У нас по концепции конкуренция двух психологических методик, Елена Сергеевна!

Олег Дмитриевич молчал, переводя взгляд с одного лица на другое. Никто из «педагогов» к красным идти не хотел. Все понимали, что это не группа, а вольер с молодыми хищниками. Им хотелось методик, совещаний, внешнего контроля, только лезть в клетку лично желающих не было.

Я подождал ещё пару секунд и поднял руку.

— Я.

Елена Сергеевна тотчас вскинулась.

— Вы, Роман Михайлович? Вы вообще о чем? Вам мало ваших телесных практик, которые вы с красными практикуете?

Лапин, у которого ещё минуту назад отобрали группу, тут же вцепился в шанс хоть как-то утащить меня за собой.

— Это недопустимо. После такого эпизода вам самому нужен супервизор, а не передача самой тяжёлой группы лагеря! Это будет… это будет… посмешищем!

— Ну раз у вас есть другие кандидаты, — сказал я и пожал плечами, — тогда вопрос закрыт.

Развернулся и пошёл к выходу из спортблока. Ставка была простая: они уже поняли, что никого другого под рукой нет. И я не успел досчитать даже до трёх.

— Роман Михайлович, погодите, — окликнул директор. — Буквально на секундочку задержитесь.

Я обернулся с невозмутимым выражением лица. Елена Сергеевна уже открыла рот, чтобы снова уйти в длинное «почему нет», только Олег Дмитриевич не стал этого дожидаться и посмотрел прямо на меня. Расклад был очень простой: в лагере настала жопа, и никто из присутствующих не хотел лезть в неё руками.

— Беру красную группу целиком, — опередил я. — Мне нужен срок и право вести их по экспериментальной методике. Внутренний режим, правила — на мне.

— На вас? — задохнулся Лапин. — Это закрытая программа, а не частная лавочка. Наши методики утверждены.

Я повернулся к нему.

— Могу передать управление вам. Ах да, вы же отказались.

Он аж побледнел. Возразить хотел, только воздуха в легких у Лапина вдруг стало меньше.

— Вы вообще понимаете, что говорите? — шепнул он.

— Лучше, чем вы, — ответил я и посмотрел на директора. — До приезда нового человека я или начну держать их, или вы поймёте, что здесь никто бы всё равно не справился.

— Что именно вы собираетесь с ними делать? — резко спросила Елена Сергеевна.

Я улыбнулся.

— Вам прям сейчас рассказать? На спортплощадке? Под охрану и шёпот вон тех орлов?

Леночку это взбесило ещё сильнее.

— Я спрашиваю серьёзно, Роман Михайлович.

— И я серьёзно.

Честно говоря, я пока понятия не имел, как обернуть свои мысли насчет установления контроля в удобоваримую форму.

Олег Дмитриевич переступил с ноги на ногу, глянул на шапку с телефонами у себя в руке, на разбросанных по площадке красных и на Лапина, который уже выглядел списанным, и наконец принял решение.

— Подробнее попрошу изложить вас на бумаге. До утра, Роман Михайлович, — сказал он. — Методика должна лежать у меня на столе. Проведем педсовет и все обсудим.

— Но… — было взвилась Леночка.

— Другого человека на эту свору у меня сейчас всё равно нет, — перебил директор.

Лапин опустил глаза. Всё. Его уже вывели из игры и походе это только принесло бедолаге облегчение. Он развернулся и пошёл прочь, уткнув подбородок в грудь.

Я снова посмотрел