на стол, её пальцы, испещрённые венами, нервно перебирали край фартука. Она посмотрела прямо на меня.

— Адочка, милая… Я всё слышала, что вчера было. Под окнами-то.

Меня бросило в жар. Стыд, острый и жгучий, вспыхнул на щеках алым цветом. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Муж твой, говоришь? — спросила она тихо.

— Бывший. Скоро будет бывшим.

Баба Глаша покачала головой, и в её мудрых, навыкате глазах читалось бездонное усталое понимание. Не первая. Не последняя.

— Знаю я таких, — вздохнула она. — Любят они, словно цепями. Больно любят. Ты смотри, девочка, не поддавайся. Слова у них сладкие, а за словами — кулаки да запоры на двери.

Она потрепала меня по плечу тёплой, шершавой ладонью.

— Пирожков поешь. Силы береги. А если что — стучаться буду, чтоб знала: не одна.

Мы провели некоторое время вместе, вспоминая прошедшие годы и рассказывая о своей жизни, после чего баба Глаша ушла.

В оставшиеся до моего выхода на работу дни Арсений не подавал признаков жизни. Ни звонка, ни сообщения. Куда он пропал? Меня это уже не волновало. Или я себя в этом убеждала.

Глава 17

Воздух в балетном классе пах старым деревом, пылью и потом. Музыка резала уши, фортепиано билось в агонии. Я полностью отдала себя работе. Пуанты впивались в пол, мышцы горели очищающим огнём. Здесь, среди скрипа репетиционного линолеума и резких окриков концертмейстера, можно было на время забыть. Забыть про лес, про его руки, про всех гипотетических женщин.

— Соколова! Вы что, спите? Чётче! — рёв хореографа, Дмитрия Сергеевича, хлестнул меня.

Я вздрогнула, сбилась с ритма. В зеркале поймала чей-то взгляд. Милана. Первая солистка. Искусственная блондинка с ледяными голубыми глазами и губами, которые всегда были поджаты в полупрезрительной усмешке. Она стояла у станка, идеально вытянув носок, и смотрела не на своё отражение, а на меня.

Мы ненавидели друг друга молча, с самого училища. Она была техничной, красивой, как фарфоровая кукла. А я… как говорила Мария Витальевна, у меня был «невыносимый темперамент, который надо обуздать».

Она медленно, с изящной небрежностью, провела ладонью по своему бедру, смахивая невидимую пылинку, и её губы растянулись в тонкую, ядовитую улыбку. Она что-то прошептала стоявшей рядом девчонке. Та хихикнула, бросив на меня быстрый взгляд исподлобья.

Перерыв. Я поплелась к своему месту у стены, хватая бутылку с водой. Милана прошла мимо так близко, что её костлявое плечо толкнуло моё. Больно.

— Ой, извини, — сказала она без единой нотки сожаления. — Не заметила. Наверное, ослепла от твоей… яркости. Или это синяки под глазами такие выразительные? Не выспалась, Ариадна? Муж не давал? Или давал, но не так, как хотелось?

Она улыбнулась во весь свой белоснежный, дорогой голливудский рот.

— Иди на хуй, Милана.

— Ой, как грубо, — она притворно надула губки. — А я просто беспокоюсь. Видела, как тебя у театра встречали после спектакля. Цветы, машина… Браво. Настоящая аристократка.

Она повернулась и поплыла прочь, её спина была до неприличия прямой, а тонкая шея казалась неестественно длинной и хрупкой. Я сжала бутылку. Пластик затрещал, вода брызнула на пол.

Вторая часть репетиции прошла как в тумане. Я выкладывалась так, что к концу в глазах потемнело, а в лёгких горело. Дмитрий Сергеевич только кивнул: «Ну вот, Соколова, наконец-то проснулась».

Репетиция закончилась всеобщим стоном облегчения. Тело гудело, как раскалённый провод.

Когда все поплелись в душ, я, накинув сверху тренировочное платье, вытерла пот с шеи полотенцем и направилась к кабинету Марии Витальевны. В руке у меня было заявление об отсутствии за свой счёт. Нужно было хоть как-то оформить эту передышку.

Коридор у администрации был пуст. Из-под двери кабинета худрука доносились приглушённые голоса. Женский, резкий — Мария Витальевна. И мужской. Низкий, бархатный.

О Боже, я узнаю этот голос из тысячи. Это был Арсений.

Кровь отхлынула от лица. Я замерла в двух шагах от двери.

— …понимаю ваши сомнения, Мария Витальевна, — говорил он. Звук был чётким, дверь была приоткрыта на сантиметр. — Я хочу проинвестировать новый балет. «Лебединое озеро» — это классика, да. Но зритель хочет новое. Страсть. Современную хореографию. Я готов частично профинансировать костюмы, декорации. Бюджет… обсудим. Он будет внушительным, я обещаю.

Тишина. Потом голос Марии Витальевны:

— Арсений Валерьевич, ваша щедрость, как всегда, поражает. И концепция… заманчива. Но ведущая солистка… Ариадна Соколова. Вы уверены? У неё сейчас… не лучший период. Она в последнее время как будто занята не тем. А вот Милана Маркова…

— Милана — это не то, — мягко, но неоспоримо перебил он. — Ариадна — душа. В этом новом балете должна быть дикая, необузданная энергия. Почти животная. Та, что у неё в крови. Я в неё верю. Более того, — он сделал паузу, и я представила, как он наклоняется вперёд, вкладывая в слова интимную значимость, — я готов сделать это условием финансирования. Ариадна — прима. Иначе проект теряет для меня смысл. Это будет мой подарок. Ей. И театру.

Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене. Он покупал меня. Прямо здесь, в кабинете худрука. Он покупал мне роль, покупал лояльность театра, покупал мою жизнь обратно. «Подарок».

Дальше я не думала. Действовала. Я со всей силой толкнула дверь обеими руками. Та с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

Два лица повернулись ко мне. Мария Витальевна была за своим массивным столом, увидев меня, её брови взлетели к потолку. И естественно, он. Арсений. Сидел в кожаном кресле, развалившись, как хозяин. В идеальном тёмно-сером костюме, с белоснежным воротничком рубашки. Он обернулся неспешно, и его серые, холодные, как сталь, глаза встретились с моими. В них не было ни удивления, ни смущения.

— Ариадна! Что это значит?! — взвизгнула Мария Витальевна.

— Это значит, что я всё слышала, — я шагнула в кабинет, бросила смятое заявление на стол. — И мой ответ — нет.

Арсений не шелохнулся. Только уголок его рта дёрнулся в намёке на улыбку.

— Ада, дорогая, мы как раз обсуждали…

— Я не твоя «дорогая»! И я не хочу твоих подарков! Твоих денег! Твоей опеки! Понимаешь? Отстань от меня!

Мария Витальевна вскочила:

— Соколова, ты с ума сошла! Ты что здесь устроила?!

Арсений медленно поднялся.

— Ариадна, успокойся. Не истери. Я пытаюсь тебе помочь. Вернуть тебе то, что ты любишь.

— Ты пытаешься меня купить! Я не