вещь! И я не буду танцевать в твоём проклятом балете! Если ты настоишь, я уйду из труппы! Слышишь? УЙДУ!

— Ты не уйдёшь, — проговорил он почти беззвучно. Я разобрала слова лишь по губам. — Потому что это единственное, что ты умеешь. Ты — балерина. В этом ты великолепна. Я хочу, чтобы ты опять это почувствовала.

— Да пошёл ты, — прошипела я, трясясь всем телом.

Он вздохнул, с преувеличенной грустью покачал головой и посмотрел на Марию Витальевну.

— Видите, о чём я говорил? Эмоциональное выгорание. Я надеюсь, вы примете верное решение, Мария Витальевна. Для театра. И для Ариадны.

Он кивнул и вышел, не удостоив меня больше взглядом. Дверь за ним закрылась.

— Уйди, Соколова. И подумай. Очень хорошо подумай. О своей карьере. Потому что завтра я жду твой ответ. И он должен быть правильным.

Я выбежала из кабинета, не помня себя.

Раздевалка была почти пуста. Только в дальнем углу, у своего зеркала, возилась Милана, снимая пачку.

Я подошла к шкафчику и начала лихорадочно метать вещи в сумку. Руки дрожали и не слушались. Задела открытую косметичку, та с грохотом рухнула на пол, рассыпав содержимое по всей раздевалке. Наклонившись, чтобы собрать разбросанные предметы, я вдруг заметила ту самую злосчастную третью серёжку. Видимо, сунула её в косметичку в суматохе, когда перед побегом хватала всё подряд.

Я застыла, смотря на неё. Услышала, как ко мне подходит Милана. Она наклонилась. Её длинные, с безупречным френчем пальцы схватили серёжку с пола быстрым, как удар змеи, движением. Подняла к свету, покрутила.

— Опа, — просипела она. — Нашлась, сучка. А я уж думала, навсегда потеряла.

Глава 18

Мир вокруг на секунду схлопнулся.

— Что? — вырвалось у меня.

— Моя серёжка, — сказала Милана, не отрывая от неё взгляда. — Одна из пары. Я их обожала. И потеряла… даже не помню где. Где нашла-то, Ариадна? У нас в раздевалке? Или… — она сделала паузу, её взгляд скользнул по моему лицу, выискивая что-то, — …или где-то ещё? Может, у тебя дома?

Я не могла дышать. Она лгала. Как бы мне хотелось, чтобы она лгала.

— Это не твоя, — выдавила я.

— А чья же?

Она сделала шаг ко мне, держа серёжку между большим и указательным пальцами, как улику.

До меня дошло так резко, что аж в глазах потемнело. «Трахает меня на твоей кровати». Женский голос в трубке… Неужели это она?

— Ты… — прошептала я.

Её улыбка стала шире, откровеннее. В ней появилось что-то неприкрыто-злое, торжествующее.

— Я что, Ариадна? Я просто спрашиваю, где ты нашла мою вещь.

— Ты что, была у меня дома?

— Я? Да я заходила, милая. Нужно было срочно Арсению Валерьевичу отдать какие-то документы из театра. Он же наш главный спонсор. Помню, как сейчас. Вы тогда в Японию укатили на гастроли, куда меня почему-то не взяли. Странно, да? Хотя почему же странно, это он же посодействовал, чтоб мою роль тебе отдали.

Она покрутила серёжку в руке.

— Он открыл дверь… такой уставший. Говорил, что очень скучает. Провёл в гостиную, предложил чаю. А потом… — её губы растянулись в вульгарной, самодовольной улыбке. — Потом пошли совсем другие напитки. Он разоткровенничался. Сказал, что устал от твоих вечных гастролей. Что ты больше любишь свой танец, чем его. А он… он живой человек. Ему нужно тепло. Нужна ласка. И я… я пожалела его. Или он меня? Уже не важно.

Я стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Ему было так одиноко на том огромном диване, — продолжала Милана, её голос стал томным, будто она вспоминала самый приятный момент в жизни. — Я просто села рядом, чтобы утешить. А он… он взял моё лицо в ладони и сказал: «Ты такая настоящая». А потом его губы были на моих. И мы долго и страстно целовались. А потом… мы были уже в вашей спальне. Он срывал с меня одежду, и в его глазах была такая… дикая, ненасытная жажда. Голод по живому, горячему телу, которое не отстраняется, не думает о репетиции, а просто… хочет его.

Она вздохнула, притворно смущённо опустив глаза.

— Надо же, а я совсем не помню, когда её там обронила. Мы искали потом, но не нашли. Думали, закатилась куда-то. — Она посмотрела на меня с фальшивым сочувствием. — Я, конечно, звонила тебе недавно. Не могла больше молчать. Мне казалось несправедливым, что ты живёшь в неведении нашего романа. Но когда Арсений узнал… он пришёл в ярость. Сказал, что я всё испортила, что разрушила его «хрупкое счастье». Прервал всё. Запретил подходить и звонить. — Её лицо исказила гримаса обиды, но тут же сменилась хищным огоньком. — Но ничего. Скоро ты снова уедешь. Или он тебя, наконец, выгонит. А он будет снова одинок и несчастен. И я снова приду. Пожалею. И на этот раз… на этот раз он не сможет от меня отказаться. Потому что я даю ему то, чего не дашь ты — полное, безоговорочное обожание. И отсутствие глупых вопросов.

Милана тем временем уже повернулась к своему зеркалу. Она лениво поправляла волосы.

— Не держи зла, Ариадна. Мужчины — они такие. Им нужна не муза, а живая, влажная и благодарная… плоть. Особенно когда их законная половина далеко и больше занята своими па-де-баскет, чем их потребностями. — Она бросила серёжку в свою косметичку. Звякнуло. — Была рада поболтать по душам. Буду стараться не задеть тебя ногой, когда ты будешь ползать у моих ног в новой постановке. Той самой, которую оплатит твой муж. Для меня.

Я видела, как она удовлетворённо усмехается в зеркале, глядя на моё побелевшее лицо.

Тишину разрывали только удары моего сердца и её лёгкое, самодовольное сопение. Она потянулась за тушью. И начала поправлять макияж.

Я не думала. Тело среагировало само.

С тихим, звериным рыком я рванулась вперёд. Моя рука впилась в её идеально уложенные волосы и с силой дёрнула на себя.

— А-а-арргх! — Милана взвыла от неожиданности и боли, откинувшись назад. Она дёрнула рукой и угодила кисточкой от туши прямо себе в глаз.

— Сука! Ты чего, очумела?! — она начала крутиться, пытаясь вырваться, смогла повернуться. Её ногти впились мне в руку, пытаясь оторвать её от своих волос, царапая кожу до крови. Боль была острой, но она только добавила