потянулась за бутылкой. — Где у тебя тут бокалы? О, нашла!

Она, не церемонясь, полезла в открытый шкафчик, нашла две немытые чашки для кофе и сполоснула их под краном.

— Ну чё молчишь? — она хлопнула пробкой, которая со звоном ударилась в потолок. Пена хлынула через край. — Рассказывай, как ты? Что с твоим Принцем на Мерседесе? Стал уже со своими фотостудиями олигархом?

Она налила пенистой жидкости в чашки и сунула одну мне в руку. Я взяла. Пахло кисло-сладким.

— Кать, это… утром. И я…

— Утром, вечером — какая разница! — она чокнулась со мной и выпила залпом. — Пей. Считай это лекарством. Особенно от мужиков.

Я сделала маленький глоток. Пузырьки щекотали горло, но вкус был пустым, водянистым.

— У нас… не всё хорошо, — начала я осторожно.

— А у кого оно хорошо? — Катя махнула рукой и устроилась на подоконнике. — Они все козлы. Просто твой был при бабле. Ну, так что? Изменяет? Я же тебе говорила, эти богатые — они все…

Я смотрела на сигаретный дым, на её счастливое, возбуждённое лицо. И не могла. Не могла выложить ей эту грязь. Эти звонки. Серёжки. Лес.

— Он… он стал плохо со мной себя вести. Кричать…

— Ну конечно! — Катя выдохнула дым колечком. — Баба должна сидеть дома, рожать и улыбаться. Классика. А ты что, терпишь? Ты ж всегда была с характером.

«Характер», — эхом отозвалось у меня в голове. Где этот характер был вчера? Где он был, когда его пальцы впивались мне в плечи?

— Я не терплю. Я… ушла.

Катя замерла с сигаретой на полпути ко рту.

— Серьёзно? Куда? Сюда? На Петроградку? — её взгляд снова пробежался по комнате, и теперь в нём появилось понимание. — Охренеть. И давно?

— Вчера вечером.

— И он… отпустил?

Я не ответила. Просто поставила чашку и медленно, будто снимая бинты с раны, расстегнула пуговицы на своей фланелевой пижаме. Сдвинула ткань с плеча.

Катя ахнула. Сигарета выпала у неё из пальцев и упала на пол, рассыпав искры. Она не заметила.

— Бля… Ада… Это… это он?

Глава 14

На моём плече, прямо под ключицей, цвел сине-багровый синяк. Чёткий отпечаток пальцев.

— Он тебя… ударил?

— Не бил. Держал. Чтобы я не вырывалась. Потом… — я не стала показывать остальное. Бёдра, рёбра. — Увёз в лес. И там… доказал, кто в доме хозяин.

Катя сползла с подоконника. Подошла ближе. Её лицо, секунду назад сияющее от победы, изменилось. Она аккуратно прикрыла мне пижаму.

— Доказал, — повторила она. — Понятно. То есть просто взял и трахнул, как хотел. Прям в машине.

Я кивнула, глядя в пол.

— Блядь, — выдохнула Катя. — Блядь, блядь, блядь. Я думала, мой — мразь конченная. Но твой… твой просто маньяк какой-то. А казалось, что он просто тебя боготворит. Это же самое страшное.

Она подняла с пола окурок, затушила его, потом схватила свою чашку, налила себе ещё и выпила залпом.

— Ладно. Слушай сюда. С таким — только развод. И только через адвоката, который специализируется на таких… домашних тиранах. У моего красавца как раз коллега. Я позвоню. Сегодня же. Никаких «попробуем ещё раз». Ты поняла? Он однажды перешёл черту. Второй раз может быть хуже… — она не закончила мысль, но мы обе поняли.

В этот момент внизу зазвенел домофон. Резко, один раз. Мы замолчали, переглянулись.

— Ты ждешь кого? — шёпотом спросила Катя.

Я покачала головой.

Домофон зазвенел снова. Настойчивее.

— Не открывай, — схватила меня за руку Катя. — Игнорь.

— А если… если это не он? Сейчас же день. Он на работе.

— Ты в этом уверена?

Я подошла к панели. Рука дрожала. Нажала кнопку.

— Кто?

— Доставка цветов для Соколовой, — бодрый молодой голос.

Катя выхватила у меня трубку.

— От кого?

— От Арсения Валерьевича. Букет и записка. Мне строго наказано передать только в руки. И позвонить заказчику, когда выполню. Было сказано стоять до последнего.

Катя посмотрела на меня. Я кивнула. «Лично в руки» означало, что курьер не уйдёт, пока не выполнит поручение. Он будет звонить, стучать, привлечёт внимание соседей.

— Ладно, — сказала Катя в трубку. — Жди.

Она отключилась и схватила свой пуховик.

— Ты никуда не выходишь. Я сама.

— Кать…

— Сиди! — она уже натягивала сапоги. — И не подходи к окну.

Она выскочила за дверь. Я прилипла к стене рядом с входом, слушая, как её шаги затихают на лестнице. Потом я их снова услышала. Быстрые.

Катя влетела в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. В её руках был огромный, роскошный букет. Чёрные орхидеи. Мрачные, бархатные, дорогие. И маленький конверт из плотной бумаги.

— На, — она протянула мне букет, будто это была змея. — Несезонные, сволочь. Должно быть, стоят как мой телефон.

Я взяла букет. Он был тяжёлым. Я швырнула его в угол, где он грузно упал, рассыпав лепестки. Вскрыла конверт.

Почерк. Его безупречный почерк.

«Ада. Прости. Вчера я был не в себе. Ты довела меня до точки, но это не оправдание. Я превратился в животное. Я презираю себя. Вернись. Давай поговорим. Как взрослые люди. Я всё исправлю. Твой, каким бы уродом я ни был, Арсений.»

Я передала записку Кате. Она пробежала глазами и фыркнула.

— «Превратился в животное». Ага, проснулся и осознал. Классика. «Вернись, давай поговорим». То есть вернись в клетку, я тебя там накормлю и поглажу, пока снова не ощетинишься. Нет, детка. Ты ему сейчас одну вещь должна сделать.

Она достала свой телефон.

— Что?

— Сфоткай свой синяк. Чётко, крупно. И пришли ему. Без слов. Только фото. Пусть полюбуется на работу своих рук.

Идея была жестокой. И правильной. Мои пальцы дрожали, но я сделала, как она сказала. Расстегнула пижаму, подошла к окну, чтобы был свет, и сделала несколько снимков. Последний вышел идеально: синева на фоне бледной кожи выглядела особенно чудовищно. Я выбрала его.

«Кому: Муж. Вложения: 1 фото.»

Палец завис над кнопкой «отправить».

— Давай уже, — подстегнула Катя. — Или жалко стало своего насильника?

Это слово — насильника — ударило, как ток. Я нажала «отправить».

Сообщение ушло. Прошло десять секунд. На экране появилось: «Прочитано». Потом сразу: «Муж печатает…» Троеточие мигало. Казалось, вечность.