Я зажмурилась, но картинки лезли в голову сами. Его руки на чужой коже. Его губы на чужих губах. Его низкий смех, который я считала только своим.

«Нет, — прошептала я в темноту. — Нет, нет, нет».

Но отрицание уже не работало. Оно разбилось о голос Миланы в раздевалке, о её глаза, полные ненависти и торжества. О её слова: «Он любит, когда я ору, а ты, наверное, тихая?»

Я встала, подошла к окну, раздвинула шторы. На улице было темно. Шёл снег. Редкий, ленивый, кружащийся в свете фонарей. Где-то там, в этом городе, была она. И он. Возможно, вместе. Возможно, он уже был у неё, «улаживал» ситуацию. Угрожал. Лгал.

«Ты сильная, — повторила я про себя папины слова. — Сильнее, чем думаешь».

Я вернулась к кровати, скинула тапочки, юбку, блузку. Надела старую, растянутую футболку и спортивные штаны. Легла. Выключила свет.

Темнота накрыла с головой. Я лежала и думала о завтрашнем дне. О самолёте. О гастролях. О сцене. О том, как нужно будет улыбаться, кланяться, изображать лёгкость, когда внутри будет зиять пустота, полная осколков.

Сон не шёл. Я ворочалась, пыталась найти позу, в которой боль утихнет. Потом просто легла на спину, уставившись в потолок, и начала считать. Не овец. А пируэты. Тридцать два фуэте из «Лебединого озера». Одно. Два. Три... На семнадцатом я провалилась в беспокойный, отрывистый сон, полный теней и чужих голосов.

Глава 21

она не остановилась в полуметре.

— Ну что, героиня? — начала она, скрестив руки на груди. — Красиво работаешь. Настоящая прима раздевалки. Новое амплуа осваиваем? Боевая балерина?

Я медленно, не торопясь, подняла на неё глаза. Смерила её с головы до ног. Взглядом, который годами оттачивала на сцене, чтобы одним движением глаз передать презрение Одиллии. Соня слегка отступила под этим взглядом, но улыбка не сползла.

— Соня, — сказала я ровно. — У тебя тушь потекла. Иди поправь. Несолидно.

Она моргнула, её рука инстинктивно потянулась к лицу, но она остановила её, сжала в кулак. Улыбка стала напряжённой.

— Ой, какая грубая внезапно. Синяк, видимо, не только на лице, но и на характере отразился.

— Что тебе от меня надо? Отвали по-хорошему. И передай Милане, когда с ней свяжешься, что если ей нужна помощь психолога после вчерашнего… разговора с моим мужем, я могу порекомендовать хорошего специалиста. А теперь отойди. Ты меня бесишь.

Соня открыла рот, чтобы что-то сказать, но только фыркнула, её щёки покрылись нездоровым румянцем. Она что-то буркнула себе под нос — «сама ты психопатка» — и отошла, встряхнув волосами, будто отряхиваясь от грязи.

Я осталась одна посреди гула. Ко мне больше не подходят. Я — изгой.

Объявление посадки прозвучало дважды. Мария Витальевна громко хлопнула в ладоши:

— Пошли, пошли, не копаемся!

Труппа лениво потянулась к гейту. Я подождала, пока почти все пройдут, и пошла последней.

Синяк на лице горит. Пусть горит. Это напоминание о том, что я смогла за себя постоять.

Шагнула в туннель на посадку. Что меня ждёт на гастролях? Как мне возвращаться обратно в этот город, полный лжи и предательства?

Глава 22

На сцене во время спектаклей я улыбалась. Широко, искренне, мою улыбку хвалили даже критики в местных газетах: «Лучезарная улыбка Соколовой». Они же не видели, что творилось со мной за кулисами. Стоило шагнуть в тень, и всё, привет, мои воспоминания набрасывались на меня, как голодные псы. Две недели гастролей в Нижнем прошли как в тумане. Тело работало безупречно: мышцы помнили каждое па, позвоночник гнулся с прежней грацией, кончики пальцев тянулись вверх. А душа… Душа болела больше тела. На каждом спектакле мне чудилось, что в ослепляющей темноте зрительного зала сидит Арсений. Похоже, у меня действительно развивалась паранойя.

Я сорвалась домой на два дня раньше. Солгала про приступ боли в животе, которая будто бы скрутила меня посреди ночи. Мария Витальевна хмурилась, недоверчиво вглядываясь в моё слишком бледное лицо, но отпустила. В каком-то смысле я не врала. Меня действительно скручивало. Каждый день. Каждую ночь. От воспоминаний, от стыда, от яростной, бессильной злости, которая, не находя выхода, грызла меня изнутри.

Но сегодня… сегодня был день, который должен был подарить мне немного радости. Хотя бы на несколько часов. Сегодня моему отцу исполнялось шестьдесят пять.

Знаете это отчаянное чувство, когда хочется хоть что-то исправить, вернуть, сделать правильно? Когда кажется, что один верный, светлый поступок может стать противоядием от всего накопившегося яда? Вот так я и ехала в Солнечное, в папин дом, где прошло моё детство, с дурацкой, наивной надеждой в сердце. В огромной сумке на заднем сиденье лежали пакеты с разными праздничными растяжками и шариками. Похожими на те, что с таким азартом развешивала по всему дому мама. У меня на коленях, как самый ценный груз, покоилась коробка с тортом «Прага». Шоколадный бисквит, толстый слой абрикосового повидла, глазурь и кремовые розочки – папина слабость.

Арсений был уверен, что мой рейс приземлится только завтра утром. Вчера вечером пришло его сообщение: «Скучаю. Встречать? Все вопросы улажены. Не волнуйся». Я не ответила на его сообщения. Просто выключила телефон. А теперь вот ехала делать сюрприз своему отцу, сжавшись в комок на сиденье такси и глядя на мелькающие за окном унылые зимние поля.

Таксист остановил машину у забора. Я вытащила сумку, аккуратно приняла из рук водителя коробку, долго копошилась в кармане, отыскивая связку ключей.

Тихо вошла в прихожую. Из-за двери не доносилось ни музыки, ни звука телевизора. По моим расчётам, папа в это время должен был быть на работе, в своём конструкторском бюро, погружённый в чертежи и расчёты. Лика в эти часы обычно пропадала в фитнес-клубе, на своей любимой йоге. Всё складывалось идеально. Я мысленно уже видела папино лицо: сначала удивлённое, даже немного недовольное (папа сюрпризы не жаловал), а потом это редкое, такое дорогое для меня смущение и радость в глазах. Мама обожала такие неожиданности, она была их генератором. Может, попытка возродить эту традицию станет маленьким мостиком в то прошлое, где ещё не было лжи, где всё было просто и по-настоящему?

Только я закрыла за собой дверь, как услышала голос.

Приглушённый. Неразборчивый. Доносящийся из глубины дома, из-за закрытых дверей гостиной или спальни. Не могла разобрать. Женский. Ликин.

Я замерла на пороге,