профанное время. Мы соприсутствуем тому же действию, совершаемому in illo tempore, на заре творения. А значит, превращая все физиологические акты в обряды, архаический человек стремится выйти за пределы, прорвать границу времени (и становления) и проникнуть в сферу вечности. Здесь не место подробно останавливаться на функциях обряда, но уже сейчас следует специально указать на обычную для первобытного человека склонность трансформировать физиологические акты в ритуал, сообщая им тем самым духовную ценность. Принимая пищу или занимаясь любовью, примитивный человек входит в ту сферу, которая в конечном счете не имеет отношения к сексуальности и пищеварению как таковым. Это проявляется в различных опытах первого контакта с определенной реальностью (первые плоды нового урожая, первый половой акт), как и в любой иной деятельности, относящейся к питанию или эротике. Можно сказать, что в подобных случаях речь идет о не вполне ясном и осознанном религиозном опыте, отличном по своей структуре от того опыта, который выражен в иерофаниях необычного, поразительного, маны и т. п. Однако роль подобного опыта в жизни архаического человека нисколько по этой причине не уменьшается, пусть даже она ввиду самой своей «непроясненной» природы может остаться незамеченной для сторонних наблюдателей. Это подтверждает наш предшествующий тезис: религиозная жизнь первобытных народов не сводится исключительно к категориям маны и к иерофаниям и кратофаниям поразительного и необычного. Весь религиозный опыт, даже тот, который недостаточно прояснен с точки зрения своей структуры, обусловлен именно этим стремлением человека войти в область реального и священного, проникнув туда через фундаментальные физиологические акты, преобразованные в обряды. С другой стороны, в религиозной жизни любой человеческой группы, находящейся на этнографической стадии развития, всегда присутствует определенная доля теоретических элементов (символы, идеограммы, мифы космогонические и генеалогические и т. д.). Мы еще увидим, что человек архаической культуры считает подобные истины иерофаниями, — и не только потому, что они открывают некоторые стороны сакрального, но и по той причине, что с помощью этих истин человек защищается перед натиском небытия, перед пустым и бессодержательным потоком обыденности, иначе говоря, вырывается из тисков профанного мира. Не однажды утверждалось, что у первобытного человека слабо развито теоретическое мышление. Даже если это и так (а многие исследователи держатся иного мнения), следует иметь в виду то, о чем ученые слишком часто забывают: в процессе архаического мышления используются не только абстрактные понятия или концептуальные элементы, но и — в первую очередь — символы. Далее мы сможем убедиться в том, что использование символов происходит в соответствии с особой символической логикой. А значит, видимая концептуальная бедность первобытных культур свидетельствует не о неспособности создавать теории, но о принадлежности этих культур к иному способу мышления, явно отличному от современного стиля мысли, основанного на методах и результатах эллинской спекуляции. Даже у наименее развитых в этнографическом смысле групп (например, у австралийцев, пигмеев, фиджийцев и т. д.) мы можем найти совокупность истин, входящих в состав стройной системы, иначе говоря, теории. Подобная система истин представляет собой не просто «Weltanschauung», но и прагматическую онтологию (мы бы даже сказали — сотериологию), ибо с помощью этих истин первобытный человек пытается прорваться к бытию и таким образом спастись.

Мы увидим, что большинство актов, совершаемых человеком архаической культуры, суть, по его мысли, лишь воспроизведение исконного акта, который в начале времен совершило некое божественное существо или мифологический герой. Любой поступок обладает смыслом лишь постольку, поскольку он повторяет архетип, трансцендентный образец. А значит, цель подобного повторения в том, чтобы гарантировать соответствие поступка норме и правилу, «легализовать» его, придав ему онтологический статус, ибо только через воспроизведение прообраза может он стать истинным и реальным. Любые действия, совершаемые первобытным человеком, предполагают трансцендентную модель, и действия эти успешны лишь в той мере, в какой они являются реальными, образцовыми. Действие представляет собой одновременно церемонию, обряд (поскольку поднимает человека в область сакрального) и контакт с реальностью. Все эти беглые замечания предполагают массу деталей, прояснить которые мы сможем лишь тогда, когда в последующих главах обратимся к конкретным примерам. Однако в общем виде на них нужно было указать уже сейчас, чтобы выделить теоретический аспект религиозной жизни первобытного человека, остающийся, как правило, незамеченным.

Глава 2. Небо: боги Неба, небесные обряды и символы

11. Небесное сакральное. — Самая популярная в мире молитва обращается к «нашему Отцу, который на Небесах». Вполне возможно, что и самая древняя молитва также была обращена к подобному небесному Отцу, что могло бы стать объяснением для слов одного африканца из племени эве: «Всюду, где есть Небо, существует Бог». Венская этнографическая школа, и в первую очередь — пастор В. Шмидт, автор самой обширной монографии о происхождении идеи божества, пытается даже доказать существование исконного, первичного монотеизма, основываясь прежде всего на том факте, что небесные боги известны в самых примитивных обществах. Проблему первоначального монотеизма мы пока оставим в стороне. Как бы то ни было, совершенно бесспорно, что вера в божественное небесное существо, творца Вселенной и гаранта плодородия земли (благодаря изливаемым им дождям) является практически повсеместной. Подобные существа наделены предвидением и бесконечной мудростью; во время своего краткого пребывания на земле они установили нравственные правила и (во многих случаях) родовые обряды; они следят за соблюдением законов, поражая молнией тех, кто дерзает их преступить.

Но прежде чем обратиться к анализу нескольких божественных образов уранической структуры, попытаемся понять религиозное значение Неба самого по себе. Даже без помощи мифологических фантазий Небо прямо и непосредственно обнаруживает свою трансцендентность, возвышенность, силу и сакральность. Простое созерцание небесного свода пробуждает в сознании первобытного человека религиозные чувства. Этот тезис не предполагает с необходимостью какого-либо небесного натурализма, ведь для архаического мышления природа никогда не является исключительно натуралистической, естественной. Слова «простое созерцание небесного свода» получают совершенно особый смысл, если отнести их к первобытному человеку, открытому ежедневным чудесам и переживавшему их с такой силой и интенсивностью чувства, которые нам уже трудно себе представить. Небо являет себя таким, каким оно и есть на самом деле: необъятным и возвышенным. Небесный свод есть нечто в полном смысле слова совершенно иное по сравнению с той малостью, которую представляет собой человек с его жизненным пространством. Трансцендентная символика Неба вытекает из простого осознания его бесконечной, недосягаемой высоты, и вполне естественно, что определение «всевышний» становится одним из атрибутов божества. Высшие, недоступные для человека звездные области обретают божественный престиж трансцендентного, значение абсолютной и незыблемой реальности. В этих сферах — обиталища богов; именно туда, посредством ритуалов небесного восхождения, попадают немногие избранные; туда же, согласно