обусловлена самой диалектикой сакрального, ибо сакральное всегда обнаруживается посредством чего-то, и в данном случае не имеет значения, будет ли это нечто (которое мы называли иерофанией) предметом из непосредственно окружающего нас мира или объектом безграничного Космоса, божественным образом, символом, моральным законом или даже идеей. Диалектический механизм остается прежним: явление сакрального через нечто иное; сакральное обнаруживает себя в предметах, мифах или символах, но оно никогда не открывается человеку непосредственно, целиком и во всей своей полноте. А значит, с высшей точки зрения священный камень, аватар Вишну, статуя Юпитера или эпифания Яхве одинаково истинны (или одинаково иллюзорны), ввиду того простого факта, что во всех перечисленных примерах сакральное, обнаруживая себя, входит в некое тело и тем самым себя же ограничивает. Парадоксальный акт инкорпорации, благодаря которому и становятся возможными все виды иерофаний, от самых элементарных до высшего воплощения Логоса в Иисусе Христе, обнаруживается в истории религии всюду, и к этой проблеме мы еще вернемся. Пока же отметим, что позиция, обозначенная у нас как «идолопоклонство», основывается (сознательно или нет, неважно) именно на подобном восприятии всех существующих или возможных иерофаний с точки зрения их целостности и единства. Она «спасает» старые иерофании, переоценивая их в новой религиозной плоскости и придавая им новые функции. В подтверждение сказанного приведем лишь два примера, относящихся к различным историческим периодам и областям религиозного сознания.

9. Переоценка иерофаний. — Мы убедились (п. 5), что для первобытного человека все необыкновенное, грандиозное, новое может стать иерофанией и рассматриваться им как одно из проявлений сакрального. Племени конда в Танганьике известно Высшее существо, Кьяла, или Леса, которое, подобно всем высшим существам африканских народов, обладает атрибутами небесного бога, всемогущего творца и защитника справедливости. Однако Леса обнаруживает себя только в уранических иерофаниях: «Все крупное и большое, к какому бы роду оно ни принадлежало, например, огромный бык и даже большой козел, громадное дерево или любой иной объект значительных размеров, именуются Кьяла. Это, видимо, означает, что бог избрал подобные объекты в качестве своего временного обиталища. Если волны озера яростно бушуют под ударами страшной грозы, туземцы говорят: это бог шествует по лону вод. Когда гул водопада кажется более грозным, чем обыкновенно, им слышится голос бога. Причина землетрясений — тяжелая поступь бога; молния — это Леса, нисходящий на землю в гневе своем… А иногда бог входит в тело льва или змеи, дабы, оставаясь некоторое время в этом облике, следить за человеческими поступками» (Frazer, The Worship of Nature, р. 159; tr. fr. Les dieux du del, p. 213). Точно так же и у шиллуков имя Верховного существа, Иуск, применяется по отношению ко всему чудесному, громадному или чудовищному, ко всему странному, ко всему тому, что шиллук не в состоянии понять (ibid., р. 312; ср. Радин, цит. у Seligman, La religion primitive, р. 205).

В этих примерах речь идет о переоценке элементарных иерофаний и кратофаний поразительного и необыкновенного посредством включения их в эпифанию высшего существа; необычное, новое, редкое получают таким образом религиозную ценность в качестве особых модальностей Лесы или Йоука. Пока мы воздержимся от анализа различных слоев этого феномена, который позволил бы нам уточнить его «историю» и выяснить, предшествовала ли вера в Верховное существо иерофаниям, или vice versa[6], или же эти религиозные явления существовали одновременно. Сейчас для нас важно другое: религиозный акт интеграции элементарных иерофаний в эпифанию Верховного существа, представляющий собой один из вариантов «идолопоклонства», иначе говоря, того широкого и всеприемлющего взгляда, который в идолах, фетишах и физических феноменах видит ряд парадоксальных овеществлений божества. Данный пример тем более поучителен, что речь в нем идет об африканских племенах, чьи религиозные представления, как можно с полным основанием предположить, не испытали сколько-нибудь существенного унифицирующего воздействия со стороны мистики или «официальной» теологии. А значит, мы вправе видеть здесь пример стихийного, естественного включения элементарных иерофаний в сложную концепцию Верховного существа (личность, творчество, всемогущество).

Второй пример продемонстрирует нам попытку оправдания позиции «идолопоклонства» с помощью методов весьма утонченной герменевтики. В индусской мистической школе Вайшнава любой материальный объект, которому народ поклоняется в течение многих веков, видя в нем одну из эпифаний великого бога, называется арка («почести», «уважение», «почитание»). Это может быть дерево туласи, камни салаграма или какой-нибудь идол Вишну. Мистики и теологи, однако, истолковывают эту парадоксальную эпифанию как один из моментов диалектики сакрального, которое, будучи свободным, абсолютным и вечным, тем не менее, проявляется в материальных, неустойчивых и обусловленных в своем существовании фрагментах окружающего мира. Согласно доктрине Вайшнава, вхождение Вишну в салаграма или в идола имеет сотериологическую цель (божество, в великой своей любви к людям, принимает, чтобы обнаружить себя, присущий падшему человеку «неполноценный» способ бытия). Здесь, однако, присутствует и теологический смысл: «овеществление» божества демонстрирует его свободу, способность принимать любые формы, а кроме того, свидетельствует о непостижимой, парадоксальной сущности сакрального, которое может вполне совпадать с профанным без всякого ущерба для своего собственного способа бытия. Парадокс этот превосходно описывает Локачарья: «Всеведущий, Вишну являет себя в арка, как если бы он был лишен всякого знания; дух — он являет себя материальным; истинный Бог — он показывает себя подвластным человеку; всемогущий — являет себя слабым; не ведающий забот — являет себя таким, как будто за ним следует ухаживать; недоступный (для чувств) — являет себя так, как будто его можно осязать».

Нам, вероятно, возразят, что речь здесь идет лишь о позднейшей интерпретации архаического, простонародного религиозного феномена мистиком и теологом; феномен же этот сам по себе отнюдь не обнаруживает всего того, что усматривают в нем мистики и теологи. Но это возражение, на первый взгляд, столь разумное, не является, по нашему мнению, обоснованным. Совершенно верно: идолы Вишну предшествуют по времени возвышенной мистике и утонченной теологии Локачарьи, как верно и то, что обыкновенный житель индийской деревни поклоняется арка просто потому, что видит в ней вместилище Вишну. Но разве эта религиозная оценка идола — так или иначе причастного, по мнению крестьянина, сущности Вишну — не выражает, не передает в конечном счете то же самое, что и утонченная интерпретация Локачарьи — по той простой причине, что и она есть акт придания религиозного смысла материальному объекту? — вот в чем вопрос. Короче говоря, теологи лишь излагают в более точных и ясных формулировках то, что стоит за парадоксом идола (и любой иерофании): сакральное способно обнаруживаться в профанном объекте.

Таким образом, любая, даже самая элементарная иерофания демонстрирует нам парадокс совпадения сакрального и профанного, бытия и небытия, абсолютного