– Нет, мои! – кричит он. – Мне мама дала.

Она всегда дает ему мои вещи, даже когда я прячу их на самом верху шкафа.

Я вскипаю и готов накричать на нее. Я мог сломать ей спину, но поцарапал колено, чтобы спасти ее, и вот она – благодарность?

Я топаю в сторону спальни. Дверь закрыта. Она решила вздремнуть? Когда Форд один в гостиной? Форду всего два с половиной года. За ним нужен глаз да глаз. Особенно в нашей квартире на втором этаже, с балконом с широкими перилами, через которые он может упасть. Я злюсь по-настоящему. Форд мог пострадать.

Я киплю от злости. Поднимаю кулак, чтобы ударить в дверь, и слышу плач. Только это не тихий плач. Он наполнен болью.

Всхлипывание. Стоны.

Внутри все разрывается. Иногда я так сильно ненавижу свою маму. Например, когда она бьет меня. Или просто бывает очень жестокой. Но когда она плачет – не могу. Я просто не могу ее ненавидеть, потому что мне кажется, что ей так больно, а я этого не понимаю.

Я тихонько стучу и открываю дверь.

– Мам?

Кажется, она меня не замечает.

– У тебя все хорошо?

Она зарылась лицом в подушку. Мама дважды ударяет по ней, а затем издает вой. Такой ужасный, душераздирающий вой. Я всего несколько раз слышал, чтобы она так плакала, например, после смерти моей сестры. Как будто ей больнее всего на свете.

Не знаю, как это исправить, как заставить ее чувствовать себя лучше. Так что я сажусь на край кровати и кладу руку ей на ногу, чтобы она знала, что я рядом. Я ничего не говорю. Я позволяю ей выплакаться.

За окном огромное голубое небо, залитое солнцем. В гостиной мультфильмы Форда издают веселые, радостные звуки. Снаружи доносится запах свежеиспеченного хлеба или печенья. Как будто весь мир продолжает жить, не замечая тех, кто страдает.

Мамина спальня пуста, если не считать матраса, под которым темнеют пружинный блок и металлический каркас. В шкафу на проволочных вешалках висит кое-какая одежда. В углу стоит вентилятор. Вот и все. Ни фотографий, ни альбомов, ни книг. Ни шкатулки с изображением балерины внутри. Ни коробочки с маленькими сувенирами. У моей мамы ничего нет.

Самое яркое, что есть в комнате, – это мамины синяки. Насыщенный фиолетовый цвет утреннего неба, яркий цвет бирюзы, шокирующий желтый цвет шмеля. На ногах и руках у нее такие яркие пятна, что их можно принять за новенькие татуировки. Только я по опыту знаю, что им не меньше двух дней. В этот раз я даже не знал, что они с Сэмом подрались. Должно быть, это случилось, когда я был в школе. Ненавижу, когда он бьет ее.

– Скажи, что любишь меня, – шепчет мама.

– Люблю.

Я приглаживаю ей волосы. Она забирается ко мне на колени и рыдает. Я вспоминаю, как она сделала это в первый раз. Мне было пять лет, мой отец ушел. Тогда она делала это часто. Еще чаще, когда ушел ее следующий парень. И снова, когда Сэм впервые по-настоящему избил ее.

– Повтори, – шепчет она. – Скажи, что любишь меня. Скажи, что никогда не уйдешь.

– Я люблю тебя. Я никуда не уйду.

Я говорю это, но не всерьез. Если бы я мог, если бы у меня были деньги, я бы, наверное, сбежал и никогда не возвращался. И Форда взял бы с собой.

Еще один синяк обвивает ее шею, как обои, только вместо цветов на нем малиновые и фиолетовые отпечатки пальцев. Ненависть вскипает в животе, обжигая горло, как кислота. Я ненавижу Сэма. Правда. Иногда я хочу, чтобы он умер. Или, по крайней мере, угодил в тюрьму.

Там он уже был. Дважды. Правда, всего по несколько дней. Не задержался там. Не знаю, почему ему обязательно бить мою маму. Или меня. От этого он крутым не становится. Не становится и лучше других. Лишь делает из себя придурка.

Мама садится. Только она не похожа на маму. И даже на взрослую. Она напоминает мне маленькую девочку лет шести-семи. Ее лицо опухло от слез. Глаза такие невинные, такие испуганные. Она смотрит на меня так, словно никогда раньше меня не видела.

Сопли стекают у нее из носа на губу. Она шмыгает носом, вытирая их тыльной стороной ладони. Теперь она улыбается. Мокрое лицо выглядит странно.

– Как сегодня в школе?

– Нормально, – смущенно отвечаю я. – Ты в порядке?

– Ясное дело, я в порядке! – говорит она, соскакивая с кровати, как мячик.

Она подходит к шкафу в прихожей и достает корзину для белья.

– У тебя в комнате есть какая-нибудь грязная одежда? Я постираю темное.

– Ты так сильно плакала. Хочешь поговорить?

– Я не плакала! – восклицает она, закатывая глаза, как будто я только что сказал какую-то ерунду.

Это смущает меня еще больше, потому что ее лицо все еще мокрое, а глаза красные, как свекла.

– Твоя нога, – показывает она. А потом смеется. Истерически. Как будто мое окровавленное колено – самое смешное, что она когда-либо видела в жизни.

Прошло столько времени, но внезапные смены ее настроения все еще застают меня врасплох. У меня такое чувство, будто в одном теле живут две разные матери. Та, которой уютно и тепло с Сэмом или Фордом, и ее противоположность – обычно со мной.

Мама смеется, смеется и смеется. Пока не прислоняется к стене и не плачет снова.

Я сажусь рядом с ней, не зная, что делать. Кровь растекается по ноге из поцарапанного колена. Носок и ботинок блестят красным. Я забыл о себе, когда занялся мамой. И это тоже не впервые.

Не могу отделаться от мысли, но мне бы хотелось, чтобы у меня была другая мама. Та, которая заботилась бы обо мне, а не наоборот.

Жуки

– Почему окна закрыты? – спрашивает мама, когда просыпается.

– Мне было холодно, – отвечаю я.

– День будет жаркий, дай им побыть открытыми, – говорит она и снова открывает окна. – Лучше пусть будет холодно сейчас, а позже будет прохладно.

– А мы не можем просто включить кондиционер?

– Ты собираешься за это платить?

Я мотаю головой.

– Я так и думала.

Ненавижу, когда мама просыпается злой. Это значит, что у нее весь день будет плохое настроение. Она идет и проверяет термостат, чтобы убедиться, что я не включал обогреватель или что-то еще. На термостат наклеен кусочек скотча. Это напоминание нам с Сэмом, что его нельзя трогать. Когда она видит, что скотч на месте, она бросает на меня