Так что когда дело доходило до интриг, местнических и прочих споров, никого лучше князя Мосальского у нас не было.

— С этим лихом можно на первом же Совете всея земли сладить, — уверенно заявил он. — Надобно лишь верный приговор принять. Сторонников вора там нет, потому и приговор примут легко. А кто против приговора всей земли пойдёт-то после? Такому ежели что и на Земском соборе это припомнят обязательно.

Две с лишним недели войско втягивалось в Ярославль и размещалось в городе и ближних его окрестностях. Вокруг Ярославля вскоре вырос второй посад из палаток, шалашей и возов, устроенный ополчением. Там как будто сами собой образовались базарные площади, где торговали всем, что нужно ратникам, а когда приходило время объявляли решения воевод и Совета всея земли. В нём даже пару банек срубили и поставили в не особенно видных местах, ведь в баньках тех ратники из детей боярских да и головы не столько парились, чего по летнему времени и не надо было особо, Волга же рядом, сколько таскали туда девок. Да и кабаки вроде подпольные, что водкой в обход монополии торгуют, тоже завелись, однако за пьянство карали жестоко, простых ратников плетьми, а детей боярских, штрафами, так что охочих до выпивки находилось не слишком много.

И все эти недели шли среди воевод и прочих начальных людей ополчения жаркие споры о том, куда же теперь идти. Проблему, что встала перед нами ещё в первую беседу с князем Елецким, и правда, решили сразу же. Причём решение, предложенное Мосальским устроило всех.

— Допрежь того, — поднялся я на первом же заседании Совета, — надобно всем миром приговорить вору псковскому, что царём Димитрием себя ложно именует и сбивает с пути православных, креста не целовать, а того, кто крест ему целовал прежде или будет крест целовать объявить вором, и те города, что верность ему сохранят, почитать воровскими и поступать с ними, как с вражескими. Есть ли те, кто против такого приговора?

Возражений не было, и дьяки записали его слово в слово. Теперь уже никто не посмеет переметнуться к самозванцу, потому что идти против приговора всея земли дураков нет. Это поставит такое жирное, несмываемое пятно на чести всего рода, что родные братья удавят, лишь бы позор с семьи смыть.

Но главный вопрос, ради которого собирался Совет, не был решён ни на первом, ни на втором заседании. Уже пора было передовым отрядам покидать Ярославль, уже служилые татары ездили по дорогам, разведывая обстановку и сталкиваясь с казаками Заруцкого, которых тот ещё до Пасхи распустил в зажитие, чтобы не давали покоя всем городам на пути ополчения да и просто наводили беспорядок, замедляя наше продвижение, а Совет всё судил да рядил, куда войску идти, к Москве или на север, к Новгороду Великому.

— Делагарди сам из Москвы сбежит, — увещевал я, — ежели перед нами Тверь и Торжок ворота откроют. Нету сил у свеев и дальше сидеть в Москве, особенно после Гдова и после того, как король их, Густав Адольф, убрался восвояси.

— Он с новым войском обещал вернуться, — напоминал мне Шереметев, — и ты сам, Михаил, говоришь, войско то будет сильное и с большим нарядом, чтобы города брать.

— Верно, — кивал я, — и пойдёт оно не к Москве, а ко Пскову, а после на Вологду, Холмогоры да Архангельский острог. Не нужна свейскому королю Москва, ему наш север нужен, Псков с Новгородом.

— А как брат его, — напомнил мне Шереметев, — которое бояре в Москве нам в цари прочат? Король свейский-то вроде как за-ради него старается, как брат старшой да опекун.

— Покуда Псков с Новгородом не будут его, Густава Адольфа, — возразил я, — покуда он в той земле крепко не засядет, так что после не выбьешь, так и брата своего не даст боярам. Потому он нам первейший враг, а не сидящий в Москве Делагарди.

— А может ты, князь Михаил, — ехидно заметил в ответ Куракин, — так говоришь, потому что Делагарди тот твой дружок собинный. И потому не желаешь ты противу него воевать.

— Ещё когда мы вместе били ляхов да литву, — привычно отвечал я, — оба знали, что противу други своя воевать после придётся. Как человек он мне может и друг, а как свейский воевода — враг, как и король его. И поминать о том боле не надобно, всем это уже оскомину набило.

Смеялись моей шутке в основном поддерживавшие меня, однако и кое-кто из сомневавшихся тоже. Не бог весть какая конечно, но многим и правда поднадоело, что все припоминают мне дружбу с Делагарди.

Итогом долгих разговоров стало компромиссное решение. Ополчение выступило на Тверь и Торжок, чтобы разорвать связь между Делагарди и засевшим в Новгороде Горном, а также подкреплениями, которые может привести из Швеции Густав Адольф. И уже в Твери будет решено, куда идти дальше, на Москву или на Новгород. Пускай такое решение меня не слишком устраивало, однако здесь, в ополчении, несмотря на то, что я был старшим воеводой, власть моя оставалась лишь бледной тенью настоящей власти военачальника. Ведь когда я водил войска от имени царя Василия, пускай и не особо любимого всеми, прозванного боярским, но всё равно я как будто ходил в его тени и власть моя в войске была отражением его власти. Ополчение же никакого царя не признавало и шло именно для того, чтобы решить, кто станет править всей русской землёй, а потому приходилось не просто считаться с мнением Совета всея земли, но и следовать его решениям, потому что именно его властью я был поставлен воеводой и моя власть над ополчением опиралась на решения Совета.

Уже в мае, когда я собирался только выступать из Нижнего Новгорода, первые конные сотни ополчения начали покидать Ярославль. Так начался знаменитый бег к Твери, как его после назовут летописи, и от того, кто в этом забеге выиграет, будет решаться судьба всей России. Вот только я и вологодский воевода Роща Долгоруков, влившийся со своими детьми боярскими в войско третьего уже по счёту вора, решившего забраться на московский престол и примерить шапку Мономаха, знали, что судьба самого этого забега будет решаться не в Ярославле, Пскове или Новгороде, но в Архангельском остроге, куда уже очень скоро должен прибыть английский корабль «Благословение Господне» с серебром и наёмниками Московской компании.

Глава