воевать со шведами, прямо как боялся воевать с поляками после Клушина. И потому тянул с выступлением, не хотел даже на Пасху поднимать ополчение, несмотря на малодожливую весну, рано растаявшие снега и давно уже вскрывшиеся реки. Казалось, даже погода на нашей стороне, и один только я противлюсь выступлению.

И вот пришла Пасха года семь тысяч сто двадцатого, и ждать дольше было невозможно, а потому сразу после большой торжественной службы, которую служил, конечно же, сам протопоп Савва, прямо на площади перед Спасо-Преображенским собором встали в один ряд я, князья Пожарский и Литвинов-Мосальский, воевода Репнин, староста Кузьма Минин, и сам Савва вместе с келарем Авраамием.

— В сей день светлого праздника Воскресения Христова, — громко провозгласил я, — Совет всея земли приговорил выступать из Нижнего Новгорода дабы очистить землю русскую от свеев да немцев да прочих врагов, что заняли Москву и Новгород Великий и аки аспиды впились в самое сердце её.

Я перевёл дыхание, несмотря на то, что речь была давно готова и каждое слово в ней проговорено не единожды, обсуждено и признано верным едва ли не всем Советом, давалась она мне сейчас, когда приходилось говорить перед сотнями и сотнями людей, ловившими каждое слово, очень тяжело.

— Выходит ополчение в поход, — продолжил я, — чтобы всей землёю после изгнания врага собрать Земский собор и покончить навек с разбродом и смутой на Руси Святой. Многие жёны останутся вдовами и дети сиротами, многие матери не дождутся своих сынов, но когда оплачете их, жёны, когда прольёте по ним слёзы, матери, вспомните, что погибнут они не зазря. Не в распре княжеской, но в праведной войне не противу одних лишь свеев да воров, но против самой смуты. Погибнут они, дабы прекратилось великое нестроение в земле русской и более не лили бы слёзы матери и вдовы по сыновьям да мужьям, да не глядели на малых сынишек, думая, завтра и по ним выть придётся.

Возвышенные, а можно сказать и напыщенные слова, однако такие очень хорошо действуют на толпу. Там уж начинали выть женщины и девицы, заранее оплакивая ушедших в ополчение ратников. Конечно же, слова мои их ничуть не успокоили, но обратиться следовало именно к тем, кто останется, чтобы помнили, за что сражаться и умирать уходят их мужчины.

Вот так, под колокольный перезвон, ополчение полк за полком начало покидать Нижний Новгород прямо в канун Пасхи.

Правда татарские разъезды и иные конные сотни выдвинулись намного раньше, разведывая дорогу на Ярославль. Потому что именно туда по общему приговору Совета всея земли первым делом направилось ополчение. Ярославль выбран был потому, что оттуда можно и на Москву и на Великий Новгород ударить, и именно там, в Ярославле, решено было выбрать то самое направление удара. Пока же полк за полком, конная сотня за конной сотней выезжали из Нижнего Новгорода под плач и вой матерей и жён, заранее оплакивавших сынов и мужей. Почти всю светлую седмицу ратники покидали город, и лишь через неделю выехали последние телеги обоза. Тяжёлые пушки большого наряда, какими мы располагали, увезли вверх по Волге, они проделают весь путь до Ярославля по воде. В обозе же остались полковые пушки на случай если придётся-таки принимать бой в поле. В это никто не верил, однако всё же совсем без наряда сушей отправляться не стали. Может быть, риск и невелик, но лучше перестраховаться, тут все пришли к едином мнению, что удавалось далеко не всегда.

Длинной колонной тянулись по дороге на Ярославль пешие полки, конные сотни, бесконечной вереницей тянулся обоз. Во время Смоленского похода и после, когда вёл литовскую армию к Варшаве, я и подумать не мог, что увижу настолько больше всего. Людей, лошадей, возов безумно растянутых по дорогам. Как со всем этим управляться я представлял себе слабо, наверное, не будь верного Хованского, князя Пожарского с родственниками, что командовали кавалерией, и конечно же Кузьмы Минина, тянувшего на себе все заботы обоза, не сумел бы сладить с таким безумным, требующим каждый день полной отдачи хозяйством. Если подготовка ополчения в Нижнем была кошмаром, то сейчас, когда вся эта масса людей, коней и возов двинулась в путь, он превратился в натуральный ад.

— А ты не лезь всюду, — дал мне в первый же день похода дельный совет князь Хованский. — Это не Смоленский поход, где народу быть чуть, да половина почти свеи да наёмники, которыми Делагарди занимался, никого к ним не допуская. Здесь ты даже за самыми начальными людьми не уследишь, на то я есть да Мосальский да иные воеводы. Мы на походе за всё отвечаем перед тобой, Михаил, а вот когда до дела дойдёт, когда сойдёмся мы со свеями или воровскими людьми, тогда-то тебе брать вожжи в руки. А покуда не трудись, с ополчением и без тебя управимся.

Конечно же, всё было не настолько просто, как сказал князь, но всё же отпустив вожжи, я стал больше думать о предстоящей войне. Она только начиналась, ещё ни одной стычки не было, и тем не менее, пускай сабли лежали в ножнах, пищали на плечах, а долгие списы и вовсе в обозе, она уже шла. Потому что враг знал о нашем выступлении, его не скрыть, и шведский король и Заруцкий с Трубецким и прочими воровскими воеводами, да и Делагарди в Москве, должны что-то предпринимать. Но в отличие от наших врагов мы пока были слепы, шли к Ярославлю, где воеводой был князь Елецкий, лишь ненадолго прибывший в Нижний Новгород, чтобы убедиться, что во главе ополчения действительно стою я, а не кто другой, и вернулся обратно, готовить людей и город к постою. И слать вести всем в округе, чтобы собирались в Ярославле, чтобы присоединиться к ополчению.

В Ярославль я въехал, конечно же, вместе с первыми конными сотнями, вместе с князьями Пожарским и Мосальским и келарем Авраамием. Хованский же по обыкновению своем пропадал в войске, как и Минин и многие другие младшие воеводы, которыми, собственно, на походе князь Хованский и руководил.

— Челом бью тебе, князь Михаил, — первым поклонился мне, сидя в седле Елецкий, — тебе, брат-келарь, вам, князья, и всему воинству русскому. Ярославль примет вас у себя и людей даст для ополчения, как и было в Нижнем Новгороде условлено.

Я ответил ему поклоном и благодарностью от всего ополчения, а после Елецкий пригласил нас в Кремль, разделить с ним трапезу да