А тут как по заказу гуляй-город начал палить по наступающим свеям, и очень скоро скрылся в пелене порохового дыма. Сперва заговорили лёгкие пушки полкового наряда, большие за стенами гуляй-города не разместить. Вскоре с ним присоединились затинные пищали, чьи тяжёлые ядра легко пробивали осадные щиты, несмотря на мешки с мёрзлой землёй, привешенные спереди и шкуры, которыми были обиты доски. Снаряды затинных пищалей насквозь пробивали мешки, и земля из них сыпалась под ноги атакующим. Шкур же с досками просто не замечали. И тот, кому не посчастливилось стоять ближе всего, валился наземь с дырой груди или развороченной головой, как будто его конь подкованным копытом лягнул. Иным везло и они умирали сразу, другие же бились в страшных муках агонии, покуда их не приканчивали товарищи, не из одного лишь человеколюбия, но и потому что те мешали двигаться дальше. А стоять нельзя, враг пристреляется по неподвижной мишени, и следом за снарядом из затинной пищали, прилетит уже полуфунтовое ядро из полковой пушки, и поминай как звали. От него никакой щит не спасёт. А останешься без щита, беги к тем, у кого он есть, под шквальным огнём из пищалей. Стрельцы из гуляй-города палили густо, не жалея пороху и пуль. Били почти не целясь, на удачу, и часто она им сопутствовала.

— Потери, — скрипел зубами король. — Мы несём потери, Горн! Недопустимо высокие.

— Московиты, если засядут в своих крепостях, — с обыкновенной своей бесстрастностью отвечал генерал, — держатся в них стойко.

— Прикажите де ла Гарди, — велел ему король, — везти в Нойштадт из Москвы большие пушки. Война здесь предстоит затяжная, и я не желаю больше терять людей в таких сражениях.

Горн даже оборачиваться к адъютанту не стал, знал, тот запишет себе всё и уже через пару часов приказ для де ла Гарди будет готов и останется лишь поставить на нём королевскую подпись. А вот этого ждать, возможно, придётся куда дольше.

— Скоро конница воровская в дело пойдёт, — заявил Одоевский. Опытный воевода не хуже Заруцкого видел, когда нужно бить по атакующим. — Надобно и нашу выводить в поле, слишком далеко пешие ратники ушли уже.

Вывести в поле кавалерию означало подставить её под выстрелы пушек и тяжёлых аркебуз из вагенбурга. Королю хватило потерь в пехоте, гробить без толку конницу он не собирался.

— Вот и выводите своих дворян, — велел Одоевскому Густав Адольф, — и вы, герцог Хованский, тоже. Делом докажите, что вы верны мне и моему брату, как претенденту на московский престол.

Хованский зло глянул на новгородского воеводу, сам он своих немногих детей боярских в поле выводить не хотел ещё сильнее чем король свою конницу. Однако теперь вынужден был подчиниться.

Вести детей боярских из Пскова и Новгорода выпало, конечно же, Бутурлиным. Не особо горели они желанием вести людей на поле, но приказа нарушить не могли, лишь выполняли его со всей леностью, какую могли себе позволить. Бутурлин-Клепик с новгородцами пошёл на левый фланг, Граня же — на правый. Они держали людей позади осадных щитов, понимая, что успеют кинуть их наперерез вышедшим из-за гуляй-города воровским казакам да детям боярским. И всё равно тяжёлые снаряды затинных пищалей и пушечные ядра нет-нет да и врезались в нестройные ряды конных сотен, убивая и калеча людей и коней. Но не настолько часто, чтобы поколебать их.

Все ждали вражеской контратаки, и дождались. Сперва замолчали пушки с затинными пищалями, лишь стрельцы продолжали ураганный обстрел осадных щитов. Но это стало сигналом для обоих Бутурлиных. И Граня, и Клепик, не сговариваясь, почти одновременно выхватили сабли и бросили людей вперёд. Наперерез скачущим уже из-за гуляй-города воровским казакам Заруцкого и детям боярским Ивана Плеещева.

Рубка завязалась жестокая. Казаки и дети боярские не щадили друг друга, рубились саблями, стреляли из луков, куда реже из пистолетов, прямо в упор — лицо или в грудь, чтоб наверняка свалить супротивника. Кони плясали и кусались в ярости. Всадники сталкивались, наносили удары, почти не разъезжаясь, тут же схватывались с другими. Били в спину — не до благородства сейчас, главное, убить врага, а уж как — не важно. И самому в живых остаться, что куда важней.

Пока на флангах сошлись две конных лавы пехота продолжала движение к проломам в стенах гуляй-города. Останавливаться нельзя, станешь лёгкой мишенью для полковых пушек и затинных пищалей, а от обычных и осадные щиты прикроют. Солдаты в первых рядах наваливались на мантелеты всем весом, переставляли усталые ноги, их сменяли товарищи, лишь бы не замедлить движения, не стать неподвижной, слишком удобной целью для врага, целью. А уж меткость московитов шведы уже оценили в полной мере. За каждым осадным щитом тянулся след мёртвых тел и отползающих в тыл раненных. В ответ стреляли редко, стараясь не высовываться из-за щитов, чтобы не схлопотать пулю от только и ждущих этого московитских стрельцов.

— Напирай! — вопил дурным голосом Андрей Просовецкий. — Напирай на них! Вперёд, браты-атаманы! Рубай их! Рубай!

И сам не отставал от своих слов. Сабля его не знала устали. Он уже точно срубил двух вражьих детей боярских, с третьим сошёлся, да не сумел достать его. Сходится и с другими, но только сабли звенели, достать, рубануть от души, не вышло.

— Напирай! — повторял он, понукая коня, заставляя его снова и снова кидаться на врага.

Надо было прорваться через предавшихся свеям псковских и новгородских дворян да детей боярских, наброситься на пеших ратников. Пускай их долгие списы не дадут добраться до мяса, но главное встанут проклятущие осадные щиты, станут мишенью для затинщиков и пушкарей гуляй-города. А они близко уже, очень близко. И пары хороших залпов хватит, чтобы атака вражеская захлебнулась кровью. Но для этого надобно прорваться, своей кровью купить эти чёртовы сажени, отделяющие их от вражеских пешцев. Но и враг дорого платил за то, чтобы не пустить туда казаков да детей боярских, принесших присягу новому истинному царю Дмитрию.

И тут как гром с боков обоих конных схваток прозвучал хорошо знакомый уже всем на севере Руси клич: «Hakkaa päälle!», и почти сразу его перерыл сухой треск пистолетных выстрелов. Финские всадники королевской армии были вооружены как надо, каждый имел по паре пистолетов, которые и разрядил себя, считай, в упор по увлёкшимся рубкой попыткой прорыва воровским казакам и детям боярским. Финны не кричали «Царёв Дмитриев!» или «Новгород!» или «Псков!», не было им надобности отличать врагов