они скверно сражаются против лёгкой конницы врага, к тому же мы идём по чужой земле, а для них они — своя, они знают её и пользуются этим знанием.

— А для чего нужны нам союзники, — мрачно заметил король, — если мы не можем положиться на них в борьбе с врагом?

— Нойштадтские и плесковские дворяне ненадёжны, — кивнул ему в ответ Горн, — они могут лишь отражать атаки, когда от этого зависит их жизнь, но на большее не пойдут. Для них это гражданская война, которая длится уже много лет, они устали от неё.

— И я пришёл в эти земли, — решительно заявил король. — Они согласились с этим, приняли наш порядок вместо своего хаоса, длящегося, как вы сами говорите, генерал, чёртову уйму лет. Почему же они по вашему мнению ненадёжны?

— Вас, ваше величество, — со всей честностью и прямотой отвечал Горн, — приняла городская верхушка. В Нойштадте генералу де ла Гарди пришлось возрождать их республику, чтобы было кому присягать вашему брату, и это, поверьте, ваше величество, было совсем непросто. В Плескове всё ещё хуже, и вы сами это видели. На нашей стороне слишком мало людей, они влиятельны, но здесь, в дикой стране, слишком силён дух примитивного коллективизма, и потому решение городской верхушки, магистратов, если угодно, может прямо саботироваться снизу. Это показали нам казаки, дезертировав из войска в полном составе.

Это был не слишком серьёзный урон королевской армии, однако он оказался прямо-таки щелчком по носу его величеству, и тот ещё думал, как на него ответить. Пока решил казнить всех казаков, что будут попадаться в плен, не разбираясь из Плескова они или нет, всех перевешать, чтоб неповадно было. Только так и можно вести себя в этой дикой стране, где уважают лишь силу. Господь свидетель, Густав Адольф хотел принести им порядок и настоящую цивилизацию, однако раз они желают саботировать его действия снизу, значит, и удар он нанесёт именно по этому самому низу. Но он послужит наглядным уроком всем остальным, и лучше бы им его выучить с первого раза.

— Я преподам этим зарвавшимся хамам хороший урок, — озвучил свои мысли король, — чтобы они его выучили назубок.

— Ты так уверен, твоё величество, — с сомнением поинтересовался у короля всегда присутствовавший на советах, где был король, князь Хованский и всегда старался вставить слово, показать свою значимость и превосходство над вторым псковским воеводой Граней Бутурлиным, — что вор встанет под Гдовом да даст нам бой там? Зачем ему вообще биться с нашим войском в поле? Все ж знают, что вы да немцы хороши в поле и побить вас будет тяжело, ежели вообще возможно.

Конечно же, дьяк переводил королю на шведский с обращением «на вы», которого русские не знали, отчего если послушать их, то выходило чудно для европейского уха. Ведь даже местные аристократы, князья и бояре, тыкают друг другу, будто знакомы тысячу лет или же не о какой вежливости понятия не имеют.

— Уверен, герцог, — милостиво кивнул ему король. Высокопоставленного генерала он жаловал, приблизив его к себе, собираясь сделать здешним наместником, а раз так, то пускай хоть немного наберётся культуры. Ему ведь после победы ещё не раз появиться в Стокгольме придётся. — Ваша же собственная разведка доносит, что его армия состоит не из одних только конников, но в ней много пехоты и большой обоз. А для чего это нужно, если не для полевого сражения? Или вы считаете, этот очередной царь Димитриус хочет осадить Псков?

Тут король не шутил, он и в самом деле хотел знать мнение воеводы Хованского, ведь тот разбирался в ситуации лучше генерала Горна. Горн, несмотря на богатый опыт войны в этих землях, не был их уроженцем, не понимал этого народа со всей его дикостью, граничащей с безумием, поэтому куда чаще король полагался на мнение именно московитских союзных генералов, что порой выводило Горна из себя.

— Пскова ему не взять, — покачал головой Хованский, дождавшись перевода, — только если ему город сам ворота откроет.

Будучи там первым воеводой, он не был уверен в городе, однако лучше самому это сказать, нежели с такими словами влезет новгородец Бутурлин-Клепик.

— Я ценю вашу честность, генерал, — кивнул король. — Но раз у фальшивого царя нет сил, чтобы взять Псков, кроме как изменой, он вряд ли вывел бы из Иоганштадта, — так на немецкий манер король называл Ивангород, — стрельцов и тащил с собой столь большой обоз, как доносит разведка.

— Трубецкой крепко науку воинскую от князя Скопина перенял, — уверенно заявил присутствовавший от новгородцев Бутурлин-Клепик, — и теперь, думаю, Гдов укрепляют. А в том обозе, что волочёт за собой в санях его войско, едет гуляй-город да такой, что остановить смог бы и баториеву рать.

Король шведский прежде уже не раз слыхал о вагенбургах, какими ещё двести лет назад гуситы останавливали рыцарскую конницу. Их весьма успешно применяли здесь, не просто ставя вместе повозки, но превращая их в настоящие передвижные укрепления, которые можно разнести лишь артиллерией. Если враг выставит против них нечто подобное, даже королевской армии придётся туго. Конечно, в поражение его величество не верил, слишком уж велико превосходство над местными горе-вояками, однако чего будет стоить победа, вот о чём всегда стоит помнить.

— В таком случае, — заявил он, — нам лучше поторопиться, чтобы успеть к этому Гдову раньше, чем враг там закрепится.

Эта война вообще вышла какой-то торопливой и суетной. Оба войска спешили к Гдову, чтобы занять более выгодные позиции. Разъезды сталкивались что ни день, рубились насмерть. Несколько раз король отправлял отряды рейтар, как он выражался «пощупать обоз», однако казаки и дети боярские, перешедшие на сторону самозванца обороняли его крепко. Последняя вылазка закончилась большой кровью, и пускай рейтарам удалось порубить прилично конных казаков и детей боярских, но отряд их в сотню с лишним полёг весь в попытке прорваться к обозу и подпалить его.

— Видать прознали как-то свеи про гуляй-город, — докладывал Заруцкому командовавший казацким отрядом, рубившимся со свеями, атаман Андрей Просовецкий, — потому и рвались так к обозу.

— Ну бы его к чёрту тот гуляй-город со всеми ему турами, — влез брат Андрея Иван Просовецкий, — висит он на нас тяжелей цепи. Коли б не он, давно бы уже в Гдове были.

— Не можно одной силой казацкой свея воевать,