лишь до Мурома и Касимова с ними ездил, — продолжил я, не дождавшись ответа, — а тебе бы до Тулы проехаться.

Тут мне показалось, что глаза Лопаты Пожарского из орбит вылезут.

— По какой надобности до Тулы ехать? — совладав с собой, спросил он.

— По такой, — ответил я, — что надобны войску пищали тульские да замки, а обозы оттуда не идут, потому как из Москвы воровски приходят от семибоярщины люди да обозы те грабят. Надобно сие пресечь, дать первый отпор врагу. Все говорят, что не занимаемся мы здесь войною, но лишь мешкаем да тризнолюбствуем. Посему надобно показать всему народу, какова сила за нами.

Это было промежуточное решение, однако хоть что-то. По последним зимним дням обоз из Тулы успеет проскочить к нам, доставив груз пищалей, которые так нужны войску, а вместе с отрядом Лопаты Пожарского поедут его прикрывать рязанские люди во главе с Захарием Ляпуновым. О том я дал особое письмо Прокопию Ляпунову, ведь перехватывать обоз будут как раз между Тулой и Рязанью, вот там-то и нужно будет устроить первый бой с верными семибоярщине войсками.

Что ещё лучше оно позволяло убрать из Нижнего Новгорода одного из моих явных почти недоброжелателей или конкурентов, точнее его голос в Совете всея земли. Вот только таких, кто обвинял меня в мешкотности и тризнолюбстве, а то и худших вещах оставалось ещё слишком много. И Пожарский был среди них далеко не самым серьёзным противником. Были ещё Куракины во главе со старым князем Андреем Петровичем, что ещё при Грозном служил, и Шереметевы, братья Иван и Василий, чей сродственник сидел в Москве, в Боярской думе. И вот они-то, особенно Шереметевы, интриговали против меня напропалую.

Как ни странно, но заводилой у братьев был младший, что напомнило мне историю моего царственного дядюшки и князя Дмитрия, сейчас вместе проводивших время в постах и молитве в Чудовом монастыре. Иван Шереметев был скорее воином, много времени проводил среди конных копейщиков, состязался в ловкости нового боя с князем Лопатой Пожарским, иногда превосходя его. Меньшой брат же всё больше на Совете всея земли голос против меня поднимал, припоминая и службу царю Василию, которого тут не слишком любили, и литовские мои приключения, и, конечно же, к месту и не к месту, дружбу с Яковом Делагарди, которого именовал не иначе как моим «собинным дружком».

И ярче его он проявил себя, когда Совет начал обсуждать цели военного похода против шведов. А всё потому, что я снова наперекор остальным, высказался за то, чтобы идти сперва не к Москве.

— Не там вся сила свейская, — настаивал я, — не в Москве, где едва несколько сотен у Делагарди ратных людей наберётся. Главная сила их в псковской да новгородской земле. Вот куда бить надобно, тогда и Делагарди сам из Москвы уйдёт без бою.

— А не потому ли ты на Москву идти не желаешь, князь Михаил, — тут же поднялся Василий Шереметев, — что противу дружка своего собинного воевать не желаешь?

— Средь нас сегодня дворянин Валуев, — вместо ответа заявил я. — Так встань, Григорий, да скажи всей земле в Совете, можем ли мы с нашим нарядом Москву взять?

— Земляной город да Замоскворечье, пожалуй, сможем, — ответил поднявшись перед всеми Валуев, который командовал теперь пушкарским приказом в ополчении. — Может, ещё Китай возьмём, потому как нет у свеев достаточно сил, чтоб и его удерживать. А Кремля нам не взять. Весь наряд, что мог бы стены его проломить в Московском пушкарском приказе стоит.

Эти слова заставили всех надолго замолчать, обдумывая их. Ведь без взятия Кремля, без изгнания оттуда шведов, войну нельзя считать выигранной.

— Вот и выходит, — продолжил я, — что даже если придём к Москве, да осадим Делагарди в Кремле, дальше переговоры вести придётся. А покуда будем переговариваться с ним, придёт на выручку сам король со всем войском.

Насколько я помню, как-то так всё развивалось и в той истории, которую я проходил в учебнике. Вот только воевать тогда ополчению пришлось с гетманом Ходкевичем, теперь же у нас противник намного опасней. Это понимал я, понимали и мои сторонники, участники Смоленского похода, своими глазами видевшие, как воюют шведы и наёмники. Но нас в Совете всея земли было меньшинство и тут даже моё положение старшего воеводы ополчения не играло решающей роли.

— И куда ты направить ополчение желаешь, княже? — не стал упускать инициативу Шереметев. — Против кого?

— Север спасать надобно, — стоял на своём я, — Псков с Новгородом и города той земли, покуда свейский король их себе не прибрал.

— Так Псков крест целовал королю тому, — настаивал Шереметев, — а Новгород Великий сыну его предался. Поздно ты, воевода, выходит спохватываешься. Некого спасать ужо.

— Людей русских, — ответил я, — и веру православную, вот что спасать пойдём. Свейский король, быть может, езуитов не пошлёт на Русь, как Гришка-Расстрига, первый вор. Сам он с ними не в ладах. Да только лютеровой да кальвиновой веры проповедники не сильно лучше их будут, навидался я их в литовской земле. Ловко умеют тёмный народ обуть так, что они уже по-иному станут Господу молиться да путь в церковь позабудут.

— Говорят, — завёл прежнюю шарманку, что начиналась едва ли не каждом совете, Куракин, — ты, княже, не обиду будь сказано, и сам в Литве в униатские церкви захаживал.

— Было дело, — кивнул я, заставляя всех до того переговаривавшихся друг с другом участников, потрясённо замолчать, — да только церкви те были отняты у православных и их заново освещать приходилось после униатской погани. На переосвящения те меня часто звали, потому как я был великий князь и иные церкви уважить надо было. Особенно те, что в Вильно да в больших городах литовских.

Кажется, этим я надолго прекратил подобные дискуссии. Но все проблемы решить, конечно же, не удалось.

Масла в огонь подливали новости с севера, где шведский король, поддерживаемый новгородцами, которых вёл сам князь Одоевский Большой прозваньем Мниха, сцепился, ловя последние морозные недели перед оттепелью и первыми дождями, с третьим самозванцем, а точнее в Трубецким и Заруцким, которые вполне успешно сдерживали натиск королевского войска, рвущегося к Ивангороду. Даже вроде битва была, но с каким результатом никто толком сказать не мог.

— Побили свеев и весь сказ, — надрывался Куракин. — Мы всё боимся их тут,