радостью. Ведь впереди весна и война, а с таким союзником, да с вологодскими и аглицкими деньгами, Григорий Долгоруков, прозванием Роща, таких дел наворотить может, что только держись. С каждым глотком мёда дела те представлялись ему всё яснее и вот он уже посрамил выскочку Скопина, припомнил ему вторую часть фамилии, а уж там, на Земском соборе… Высоко воспарила мысль князя, в горним высям и едва ли не дальше.

Меррик же прикидывал про себя, как бы взять денег у вологодских купцов, пускай и уступающих богатством нижегородским, однако всё же далеко не бедных людей. Деньги в Вологде, Холмогорах и Архангельском остроге крутились немалые. Взять под ручательство Московской компании, да под вексель её в счёт тех, что привезёт «Благодарение Господне» вместе с солдатами. Князю, который после мёда весьма натурально живописал Меррику военные перспективы, деньги будут нужны здесь и сейчас, а не в мае, когда прибудет корабль. Тогда, быть может, всё уже решено будет, и поздно станет вмешиваться ещё одной силе в этот конфликт, не получится к Долгорукова на равных войти в коалицию Трубецкого с Заруцким, образовав прямо-так триумвират. Так и останется он на вторых ролях. И если сам Долгоруков с этим ещё и мог бы примириться, то уж Меррик — точно нет. Он собирался править князем, сделав для него золотую узду, вот только золото для неё надо прямо сейчас вытрясать из вологодских купцов, и тут-то придётся очень сильно постараться.

[1] 12 апреля

Граня Бутурлин буквально ворвался в Псков, как некогда влетал верхом в Калугу, тогда ещё воровскую столицу. Стрельцы на воротах не сумели перехватить его, только и успели копьями погрозить, да поорали вдогонку матерно. Вот только по улицам уже галопом не промчишься, узковаты, да и цели не было у Бутурлина чтобы вот так нестись. Ему как раз и надо было встретиться со стрельцами, да отправиться вместе с ними к воеводе на поклон. Чтобы тот собрал псковских бояр да с ними «лучших» людей и познакомить их с письмами короля Густава, зашитыми под Гранин зипун.

Осадив коня, Граня огляделся, стрельцы, наверное, уже отправили гонца в воеводскую избу, и скоро на него начнётся настоящая охота. Однако рисковать и сходиться на саблях со стрельцами и псковскими детьми боярскими Бутурлин, конечно, не стал бы. Оглядевшись, он взял направление на возвышавшийся над городом Кром и примыкающий к нему Довмонтов город, и поехал в ту сторону по узким улицам, то и дело поглядывая на громаду Крома, чтобы не потерять направление. А заблудиться на петляющих да ещё и запруженных народом по случаю редкой для конца зимы солнечной погоды, псковских улицах было проще простого. Тем более что прежде Граня жил в Великом Новгороде, Пскова не знал вовсе и несколько раз ему приходилось возвращаться, потому что по выбранной улице он никак бы до Довмонтова города не добрался, слишком уж сильно она в сторону уходит.

Перехватили его в итоге не стрельцы, а городовые казаки. Наверное, из-за блужданий по городу, его не смогли поймать быстрее. Просто не знали, где ловить, потому что он то и дело уходил на какие-то улицы, куда ни один псковитянин или хотя бы знакомый с городом человек ни за что не сунется. Ведь ясно же, что тупиком кончается она или же ведёт в сторону Завеличья и к мосту через Пскову, где перехватить всадника легче лёгкого, такая там вечно царит толчея на переправе. Эти вот беспорядочные метания и дали Гране подойти почти к самым стенам Довмонтова города, но всё же избегнуть внимания городовых казаков ему не удалось.

— Стой, православный! — вскинул руку старшой казаков, внушительного вида дядька с окладистой бородой, что и поп позавидует. — Набегался! Слазь наземь.

— Невместно мне ноги топтать, казаче, — рассмеялся в ответ Граня. — Верхами поеду, куда скажешь. За саблю браться не стану, слово дворянское тебе в том даю.

— Ну, коли слово, — протянул пригладив бороду старшой казаков. — Но ты, гляди, православный, ежли что не так, мои робяты из пищали саданут, не помилуют.

— Это уж как водится, — кивнул Граня и на всякий случай убрал руки подальше от сабельной крестовины и рукоятки заткнутого за пояс пистолета. Больно уж серьёзный вид имели те самый робяты, и из пищали бить горазды уж точно. А в том, что с такого смешного расстояния не промажут, Граня был уверен.

Так и поехал он под конвоем прямо через Довмонтов город прямиком в Псковский кром, в воеводскую избу. Куда ему и было надо.

Воеводой во Пскове был князь Иван Фёдорович Хованский, родич Ивана Андреевича Хованского Большого, которого Граня знал по Смоленскому походу и войне с ляхами, но не близко. Из-за того знакомства Бутурлину казалось, что и этот Хованский будет таким же как Бал — большим и громким, словно медведь. Когда Хованский-Бал злился, что с ним бывало не так уж редко, то и вправду становился похож на медведя-шатуна, раньше времени выбравшегося из берлоги и ревущего на всех в голодной злобе своей. Однако Иван Фёдорович на медведя никак не походил. Одевался он скорее на польский манер, носил усы и короткую бороду, и его запросто можно было принять за литовского шляхтича, они до смуты были не такими уж редкими гостями во Пскове, особенно после смерти Грозного, когда у власти был сын его Фёдор, а после надевший шапку Мономаха боярин Годунов.

— Ну здравствуй, смутьян, — усмехнулся Хованский. — Чего ты в город ворвался, аки тать в нощи? Тебя ведь могли и порубать, коли б не умаялись, покуда искали по всему городу.

— Некогда мне было со стрельцами на воротах болтать, — отмахнулся Бутурлин. — Ехал я бить тебе челом, князь Иван Фёдорыч.

— И только с тем ехал? — хитро глянул на него Хованский.

Почти шесть лет был он воеводой во Пскове, ещё в первые годы после свержения вора Гришки начинал, поставленный сюда царём Василием Шуйским, и потому очень хорошо знал, что и как люди говорят.

— Не только от себя челом бью тебе, княже, — понизил голос до доверительного шёпота Бутурлин, — но от кого ещё рассказать могу, когда рядом дьяков с подьячими не будет. Больно уши у них длинные, да и языки тож.

— Так идём ко мне, — усмехнулся воевода, — ты, небось, с дороги устал, так будет тебе и еда горячая, и мёд гретый. Зайдёшь в