class="p1">И злость — не на неё.

— Потому что если это та тетрадь, о которой я думаю, — сказала она, — то в доме Вэрнов прятали не просто чью-то незаконную дочь.

Она сделала шаг ближе.

— Там могла быть ребёнок Рейнара.

Мир качнулся не снаружи.

Внутри.

Алина ничего не сказала.

Не смогла.

Потому что первой реакцией была не политика.

Не расследование.

Не даже логика.

Удар.

Короткий.

Глупый.

Человеческий.

Его ребёнок.

Не её.

Не их.

Прошлое.

Чужое.

Возможное.

И тут же — стыд за эту вспышку.

Потому что, если ребёнка действительно прятали, речь шла не о ревности.

О девочке, которой, возможно, много лет грозила та же участь, что и Аделаиде.

Рейнар не знал?

Знал?

Подозревал?

Или именно поэтому вокруг Аделаиды так долго выстраивали клетку?

Морейн говорила что-то Тарру.

Тот отдавал новые приказы.

Пожар за стеной трещал уже глуше, как умирающий зверь.

Алина стояла посреди всего этого и понимала: финал не закончился.

Просто открыл ещё одну дверь.

К утру дворец уже не гудел — звенел.

Скандал, пожар, признание Рейнара, отстранение Грея и Кастрела, спасённые бумаги, Селина, появившаяся не на той стороне, на которую её ставили, — всё это невозможно было запихнуть обратно в стены.

Но для Алины мир в тот час сузился до одной комнаты.

Когда она вернулась, Рейнар не спал.

Лежал на широкой постели уже без мундира, с обнажённым плечом, поверх свежей повязки. Лицо — осунувшееся, резкое. Глаза — слишком ясные для человека с таким жаром. Это значило только одно: держится на упрямстве, а не на теле.

Иара сидела рядом с чашкой остывшей воды и выглядела так, будто готова была убивать всех, кто заставил её стать сиделкой при раненом драконе.

— Он отказался лежать спокойно, — сообщила она, едва Алина вошла. — А теперь делает вид, что победил.

— Это моя давняя привычка, — хрипло сказал Рейнар.

— Нет, — ответила Алина, подходя к постели. — Ваша давняя привычка — бесить меня именно тогда, когда мне надо быть полезной.

Он смотрел на неё, не мигая.

Слишком пристально.

Слишком лично для комнаты, где ещё пахло лекарствами и дымом.

— Ну? — спросил он. — Что спасли?

Она села на край постели.

Не близко.

Не далеко.

Настолько, чтобы видеть лицо и рану одновременно.

— Тетрадь няни. Ключ от старого аптечного шкафа. И новость, которая вам не понравится.

Он даже не попытался сделать вид, что устал меньше.

— Начинайте с худшего.

— В северном крыле была девочка. Или сведения о девочке. Её прятали. И Селина считает, что ребёнок мог быть связан с вами.

Тишина.

Очень короткая.

Но тяжёлая.

Потом Рейнар медленно закрыл глаза.

Не от вины.

Нет.

От того страшного внутреннего усилия, когда человек за одно мгновение пересматривает годы собственной жизни и вдруг видит, где именно его ослепили.

— Я не знал, — тихо сказал он.

Алина смотрела на него.

Верила.

Потому что связь не лгала так, как лгут люди.

В ней сейчас не было фальши.

Только ярость.

Чистая.

Убивающая.

На тех, кто смел прятать не только больную жену, но, возможно, и ребёнка, имеющего к нему отношение.

— Я знаю, — ответила она.

Он открыл глаза.

И что-то в его лице изменилось от этих трёх слов сильнее, чем от всего сказанного в зале.

Будто он ждал подозрения.

Упрёка.

Холода.

А получил доверие там, где уже не надеялся.

— Не делайте так, — тихо сказал он.

— Как?

— Не верьте мне так сразу. Это делает вас уязвимой.

Она устало выдохнула.

— Рейнар, меня пытались отравить, задушить, объявить подменой, отдать на суд и сжечь вместе с комнатами. Поверьте, моя уязвимость уже давно не в доверии.

Иара встала.

— Я выйду на пять минут, пока вы оба делаете вид, что это не признание.

Никто её не остановил.

Дверь закрылась.

Они остались вдвоём.

Не впервые.

Но впервые — после всего.

После суда.

После пожара.

После того, как он выбрал её уже не только словом, но и действием.

Алина потянулась к его повязке.

— Не двигайтесь.

— Я не двигался.

— Вы спорили с целым залом на лихорадке. Это считается.

Она осторожно приподняла край ткани.

Осмотрела шов.

Промокания почти не было.

Хорошо.

Очень.

Тело всё ещё пылало.

Но не разваливалось.

Значит, ночь они выиграли.

Когда её пальцы коснулись кожи под повязкой, Рейнар втянул воздух чуть глубже.

Не от боли одной.

Она почувствовала это мгновенно.

Чёртово тело.

Чёртова связь.

— Потерпите, — тихо сказала она.

— Я терплю уже давно.

Слова прозвучали так, что ей пришлось поднять глаза.

Зря.

Потому что он смотрел именно тем взглядом, после которого все их прежние ледяные разговоры казались только длинной подготовкой к этой тишине.

— Алина, — хрипло произнёс он.

Имя в его голосе теперь уже не било — прожигало.

— Что?

— Когда всё это закончится…

Она даже усмехнулась.

Слабо.

Устало.

— Смелое допущение.

— Когда закончится, — упрямо повторил он, — вы вернётесь со мной домой.

Домой.

Не в крепость.

Не в линию.

Не в дом Вэрнов.

Домой.

Ей вдруг стало нечем дышать.

— А если я не захочу? — спросила она очень тихо.

Он молчал секунду.

Другую.

Потом протянул руку.

Медленно.

Словно давая время отступить.

Она не отступила.

Его пальцы коснулись её запястья.

Только запястья.

Но от этого простого касания всё внутри натянулось струной.

— Захотите, — сказал он так спокойно, будто говорил о погоде. — Потому что там я больше не дам вам жить как ненужной тени. Потому что это будет уже ваш дом тоже. И потому что я слишком долго был слепым, чтобы снова делать вид, будто не вижу, кем вы стали для всего вокруг… и для меня.

Она закрыла глаза на миг.

Не от счастья.

От слишком сильного, слишком позднего, слишком правильного удара в самое живое место.

— Вы чудовищно самоуверенны, милорд генерал.

— Да.

— И невыносимо прямы.

— Вы тоже.

— Это не комплимент.

— Для меня — да.

И вот тут она всё-таки рассмеялась.

Тихо.

Невольно.

Почти без сил.

Он смотрел так, будто и этот звук хотел запомнить как очередное доказательство того, что она жива, рядом и больше не уйдёт в тень без боя.

А потом его лицо вдруг потемнело от боли.

Неуловимо, но она увидела.

Сразу.

— Всё. — Алина мягко, но твёрдо убрала его руку. — Разговор окончен. Вы спите.

— Командуете.

— Да.

— Нравится.

— Молчите.

Он и правда замолчал.

Почти сразу.

Слишком быстро для здорового человека.

Потому что усталость наконец победила даже упрямство.

Когда дыхание стало глубже и ровнее, Алина ещё долго сидела рядом, не убирая руки с края одеяла.

Домой.

Слово крутилось внутри странно.

Больно.

Тепло.

Невероятно.

Они вернулись