её ухода рядом с ним.

И это было уже не то же самое.

До северного крыла запах дыма шёл плотной, горькой лентой.

Ещё с лестницы стало видно зарево — багровое, рвущееся в оконных проёмах, как если бы сам старый дом вдруг решил показать внутренности.

Рейнара пришлось оставить в боковой гостевой у перехода — дальше Алина его просто не пустила бы, даже если бы пришлось вцепиться ему в горло собственными руками.

Иара осталась с ним.

— Если он попробует встать, — сказала ей Алина, — бейте по самолюбию. Если не поможет — по голове.

— С наслаждением, — сухо ответила Иара.

Рейнар, уже сидя на низком диване у стены, поднял на Алину мутный от жара взгляд.

— Вы никуда не идёте одна.

— Уже иду.

— Алина.

Собственное её имя в его хриплом голосе ударило сильнее, чем следовало.

Она наклонилась ближе.

Очень близко.

Так, чтобы слышал только он.

— Или я сейчас иду спасать то, что осталось от прежней Аделаиды и вашего дома, или потом мы оба будем жить в пепле и догадках. Вы поняли?

Он смотрел несколько секунд.

Долго.

Тяжело.

С этим своим невозможным упрямством, от которого хотелось одновременно ударить и прижаться.

Потом едва заметно кивнул.

— Тарр с вами.

— Да.

— И двоих лучших.

— Да.

— И не смейте… — Он замолчал, будто даже это простое слово далось через боль. Потом выдохнул: — Не смейте гореть без меня.

Вот теперь ей всё-таки пришлось отвернуться раньше, чем лицо успело выдать лишнее.

— Постараюсь, милорд генерал.

— Уже лучше.

Упрямый.

Даже сейчас.

Она ушла прежде, чем позволила себе хоть ещё секунду смотреть на него в таком состоянии.

Северное крыло встретило её уже настоящим хаосом.

Слуги таскали вёдра.

Стража орала друг на друга.

Горели не все комнаты — только дальняя анфилада, где раньше жила Аделаида. И от этого становилось ещё яснее: не случайность. Не факел упал. Не камин плюнул искрой.

Жгли целенаправленно.

Там, где могли остаться бумаги, вещи, следы.

— С какой начали? — резко спросила Алина, поднимая юбку выше щиколотки и обходя воду на полу.

— С бывшей спальни миледи, — ответил один из солдат, кашляя в рукав. — Потом огонь пошёл по гардеробной и кабинету.

Кабинету.

Хорошо.

Значит, били туда, где мысли, а не платья.

Морейн уже стояла у распахнутой двери, глядя внутрь так, словно пыталась запомнить не пожар, а последовательность лжи.

— Поздно для многого, — сказала она, когда увидела Алину. — Но не для всего.

Из комнаты выносили сундук.

Обгоревший по краю.

Тяжёлый.

Тарр как раз выбивал носком сапога крышку второго, меньшего ящика.

— Здесь письма, — бросил он, даже не оборачиваясь. — Часть уже подгорела.

Алина шагнула ближе.

Жар обдал лицо.

Глаза защипало.

Воздух был густой, гарный, злой.

На полу спальни валялось обрушившееся полотно. Зеркало треснуло наискось. Занавеси ещё тлели, и в красном дрожащем свете комната казалась не местом для жизни, а декорацией чьей-то длинной казни.

И всё же кое-что уцелело.

У стены, рядом с полуобвалившимся секретером, торчала обгоревшая ножка детского стула.

Алина замерла.

Детского.

В прежних воспоминаниях Аделаиды детей не было.

Но стул был слишком маленьким для взрослой швеи или служанки.

— Морейн, — тихо сказала она. — У Аделаиды кто-нибудь бывал с ребёнком?

— Официально — нет.

— А неофициально?

Морейн посмотрела внимательнее.

Потом на стул.

Потом на Алину.

— Значит, кто-то водил.

Тарр вытащил из ящика полусгоревшую тетрадь.

— Это ещё цело.

Алина взяла её осторожно.

Кожа обложки обуглилась по краям, но середина уцелела. Не дневник — записи. Быстрые, нервные. Чужой рукой. И не Аделаиды.

Первые страницы были нечитаемы.

На третьей проступили слова:

“…снова приходил после полуночи”

“…сказал, если будет сопротивляться, переведут в лечебное крыло окончательно”

“…она всё время спрашивает, за что убрали няню”

“…девочку пока прячем…”

Алина подняла голову.

— Девочку?

Морейн выхватила тетрадь почти так же резко, как хирург — инструмент из рук новичка.

— Дайте.

Она пробежала глазами по строкам.

Побледнела.

Очень.

По-настоящему.

— Это рука старшей няньки, — тихо сказала она. — Я помню её почерк по хозяйственным книгам детского корпуса.

— Какого детского корпуса?

— Южного.

При старой часовне.

Туда свозили незаконнорождённых детей знати, сирот офицеров и тех, кого удобнее было воспитывать подальше от глаз.

Алина почувствовала, как по спине ползёт новый холод.

Няня.

Спрятанная девочка.

Полуночные визиты.

Попытка окончательно “перевести в лечебное крыло”.

То есть Аделаиду не только травили.

Её готовили к законному исчезновению.

С клеймом безумной.

А рядом, похоже, была девочка, которую кто-то хотел скрыть ещё сильнее.

— Чья? — спросила она.

— Пока не знаю, — ответила Морейн. — Но знаю, что теперь за ней тоже будут охотиться.

Тарр резко обернулся к одному из своих:

— Троих в часовню. Немедленно. И никого не подпускать к детскому корпусу, пока я не скажу.

Солдат сорвался с места.

Правильно.

Очень.

Пожар уже почти взяли под контроль. Основной огонь задавили водой и магией, оставались тлеющие балки и сладковатый запах горелой ткани, бумаг и старых духов.

Алина огляделась ещё раз.

И увидела у самого камина то, что другие бы приняли за мусор.

Тёмный комок металла.

Почти слившийся с золой.

Она подняла его кончиком сапога.

Присела.

Вытащила пальцами через край юбки.

Ключ.

Маленький.

Чёрный от сажи.

Но слишком тонкий для обычного сундука.

— Морейн.

Та подошла.

— Что?

— Куда такой подходит?

Женщина посмотрела и нахмурилась.

— Не к мебели. К шкатулке. Или… — Она замерла. — К старому аптечному шкафу в нижней лечебнице.

Нижней.

Не той, где работала Алина позже.

Старой.

Заброшенной.

Той, которую ещё в начале истории называли кладовкой для ненужного.

Прекрасно.

Пожар уже подарил им и тетрадь, и ключ.

Значит, кто-то в панике жёг быстрее, чем убирал.

Именно тогда снаружи послышался быстрый, слишком уверенный шаг.

Все обернулись одновременно.

В дверях показалась Селина.

Без плаща.

С выбившимися волосами.

На лице — серый след сажи и тонкий порез у виска.

— Не смотрите так, — бросила она прежде, чем кто-то успел открыть рот. — Я была в западной галерее, когда пошёл дым. И нет, не я жгла ваши тряпки.

Тарр шагнул так, что стало ясно: ещё слово не тем тоном — и он выведет её отсюда за горло.

Но Селина уже заметила тетрадь у Морейн.

И замерла.

Странно.

Очень.

Не как человек, увидевший бумагу.

Как тот, кто узнал опасное имя.

— Вы это откуда взяли? — спросила она тише.

— Из комнаты, которую кто-то слишком хотел очистить, — холодно ответила Алина. — Почему вы побледнели, леди Арден?

Селина перевела взгляд на неё.

И впервые за всё время их знакомства в этом взгляде не было ни льда, ни красивого высокомерия.

Только усталость.