него едва заметно сбивается дыхание.

Как напряжена шея.

Как тяжело ему даётся просто удерживаться на ногах.

И всё же он не садился.

Не собирался.

— Раз уж мы говорим о выборе, — произнёс он, и тишина в зале стала такой полной, что можно было услышать, как кто-то из дам нервно сминает перчатку, — я сам скажу то, что вы все хотели услышать криво, через чужие рты и ваши удобные бумаги.

Пульс Алины ударил в горло.

Нет.

Не надо.

Только не опять через эту боль.

Но было поздно.

Он уже смотрел на зал так, будто собирался разрезать его пополам одним голосом.

— Я не возьму другой жены, — сказал Рейнар. — Ни ради совета. Ни ради выгодного союза. Ни ради ваших страхов. Ни ради привычки считать, что мужчине можно вовремя подложить более удобную женщину, если прежняя оказалась не по зубам.

Он сделал крошечную паузу.

И добил:

— Моя жена уже выбрана.

Зал замер.

Дом, кажется, тоже.

Потому что Алина почувствовала — не ушами, не глазами, а самой кожей — как где-то в старом камне снова пошёл тот самый низкий, древний отклик. Не такой сильный, как ночью, но отчётливый. Узнающий.

Линия слышала.

Снова.

Рейнар повернул голову к ней.

И в этом взгляде не было уже ни игры, ни долга, ни холодного расчёта.

Только прямое, открытое, страшно мужское упрямство выбора.

— Леди Алина Вэрн, — сказал он на весь зал, отчётливо, ясно, так, чтобы не осталось ни лазейки, ни удобного недослышанного слова. — Единственная женщина, которую я признаю своей женой. По закону дома. По моему слову. И по моему желанию.

Вот теперь что-то внутри неё действительно сорвалось.

Не снаружи.

Она не побледнела, не пошатнулась, не сделала ни одного унизительно красивого жеста.

Но внутри всё оборвалось вниз — и сразу вспыхнуло обратно жаром.

Потому что одно дело слышать это у постели, в жару, в полубреду, на грани смерти.

И совсем другое — здесь. Перед советом. Перед врагами. Перед женщиной, которую ему уже прочили вместо неё. Перед людьми, спасёнными и не спасёнными. Перед всем миром, который сейчас с удовольствием растоптал бы его за слабость, если бы не чувствовал: это не слабость.

Это выбор.

И именно он делает мужчину опаснее всего.

Грей заговорил резко, почти впервые потеряв плавность:

— Милорд, ваше состояние не позволяет считать эти слова…

— Моё состояние, — тихо перебил Рейнар, — позволяет мне прекрасно видеть, кто именно надеялся получить от моего дома новую хозяйку раньше, чем успеет остыть кровь старой.

Он поднял руку.

Не высоко.

Но Тарр, будто ждавший этого знака, шагнул к дверям и кивнул кому-то снаружи.

В зал ввели Лиссу.

Живую.

Бледную до серости.

Трясущуюся.

Но живую.

За ней — ещё двоих стражей.

И маленький ларец с бумагами.

Алина не успела даже удивиться, как Тарр уже поставил ларец на стол перед Морейн.

— Нашли в прачечной нише за старым сливом, — отрывисто сказал он. — Там, где не догадались бы искать, если бы служанка не испугалась за собственную шкуру больше, чем за чужую тайну.

Лисса заплакала сразу.

Не громко.

Хуже.

Безнадёжно.

— Я не хотела умирать, — прошептала она. — Он сказал, меня тоже уберут… как только всё решится…

— Кто? — спросила Морейн.

Лисса подняла глаза.

Не на Грея.

На Кастрела.

Зал вспыхнул шёпотом.

Кастрел встал так резко, что кресло отъехало назад.

— Девчонка лжёт!

— Девчонка, — очень тихо сказал Рейнар, — слишком долго видела, как в моём доме убивают женщин и потом зовут это порядком.

Он пошатнулся.

Совсем немного.

Но Алина увидела.

И сразу шагнула ближе.

Не касаясь ещё.

Но уже готовая.

Грей увидел тоже.

И, поняв, что теряет зал, бросился в последний рывок:

— Даже если здесь и были злоупотребления, это не отвечает на главный вопрос! Кто такая леди Вэрн на самом деле? Почему дом признал её после такой перемены? Почему вы, милорд, изменили отношение так резко?

Вопрос был брошен не Рейнару.

Залу.

Им нужен был хоть какой-то крючок, за который можно снова зацепить сомнение.

И Алина вдруг поняла: вот он, тот самый миг, когда надо не отбиваться — резать.

Она сама вышла на середину.

Встала рядом с Рейнаром.

Ближе, чем позволял бы обычный дворцовый холодный этикет.

И посмотрела прямо на Грея.

— Потому что я не умерла так удобно, как вы рассчитывали, — сказала она.

Тишина.

— Потому что, проснувшись, перестала пить ваши отвары, бояться ваших шагов и соглашаться с ролью безумной куклы в чужом доме. Потому что увидела то, что прежняя Аделаида уже видела, но не сумела доказать одна: в этом доме женщину убивали не из личной ненависти, а ради власти. Сначала ломали. Потом травили. Потом готовили замену. А когда я оказалась не той, кого вы ждали, решили назвать это колдовством.

Она повернулась к залу.

— Вы хотите знать, кто я? Я та, кто оказалась полезнее вашему гарнизону, чем ваши лекари. Я та, кто увидела в ваших складах воровство, в ваших кухнях грязь, в ваших лазаретах смерть, которой можно было избежать. Я та, кого вы пытались сначала отравить, потом удавить, потом обвинить, а теперь — убрать красиво, под протокол.

Она снова посмотрела на Грея.

— И да. Я действительно изменилась. Очень жаль, что не в вашу пользу.

Шёпот в зале стал уже не шёпотом.

Гулом.

Люди задвигались.

Офицеры обменялись быстрыми взглядами.

Жёны из задних рядов перестали прятать лица.

Даже придворные дамы, ещё недавно смотревшие с ледяным любопытством, теперь жадно следили уже не за ней — за тем, как бледнеют мужчины у стола совета.

Морейн поднялась.

— На основании свидетельств, попытки скрытой замены супруги главы линии, найденных бумаг и прямых показаний служанки я требую немедленного отстранения господина Грея и лорда Кастрела от любого участия в дальнейшем разбирательстве.

Кастрел задохнулся от ярости.

— Вы не имеете права!

— Имею, — сказала Морейн. — Потому что вы только что доказали, что были не судьями, а участниками.

И тогда случилось последнее.

То, чего Алина не ожидала даже после этой ночи.

Один из офицеров у задних колонн — высокий, молодой, с перевязанным когда-то плечом — опустился на одно колено.

Громко.

Так, чтобы все видели.

И произнёс:

— За жизнь, спасённую леди Вэрн, я свидетельствую в пользу её чести.

За ним — второй.

Тот седой сержант.

Потом женщина с мальчиком на руках.

Потом ещё один солдат.

И ещё.

Не весь зал.

Но достаточно, чтобы это уже стало не случайностью.

Актом.

Живым, опасным, почти мятежным — и оттого неоспоримым.

Алина почувствовала, как у неё перехватывает дыхание.

Не от слёз.