передалась его генетика, но ты совершенно другая. Джастин выплескивал эмоции во время игры. Попробуй поступать так же.

Я хотела возразить, закричать, что это не генетика, что я не выбирала быть такой, что просто однажды что-то сломалось внутри и теперь живет там, дышит, требует выхода.

Но вместо этого погрузилась в прошлое.

Больничная палата. Белые стены, белый потолок, белые простыни. Мамины пальцы, вцепившиеся в мою руку так, будто я могла исчезнуть, если бы она разжала их хоть на секунду. Она сидела возле моей кровати всю ночь.

– Ты очнулась, – выдохнула она, когда я открыла глаза. – Слава богу, ты очнулась.

Слова застыли на языке. Во рту было сухо, в голове – пустота. Я не помнила, что случилось. Не помнила, как оказалась в больнице. Помнила только холод, темноту. И запах лака для волос.

– Тот мальчик… – начала мама и замолчала.

Я дернулась от резкой боли в руке и, опустив взгляд, увидела бинты. Много бинтов. На костяшках проступала кровь.

– Что я сделала? – прошептала я.

Мама не ответила. Она просто невесомо погладила мою ладонь и заплакала. Тихо, беззвучно, пряча лицо в сгибе локтя. Я никогда не видела, чтобы она так плакала. Никогда.

– Мам?

– Он не приехал, – всхлипнула она. – Я звонила ему, детка. Он не берет трубку, но…

Я перестала слушать, догадавшись, о ком речь. Внутри что-то оборвалось. Окончательно. Бесповоротно.

Папа не приехал.

Я ненавидела говорить об отце. Он ушел от нас сразу после того случая. Я так сильно любила его, что до последнего не могла поверить, что они с мамой разводятся. Это был слишком сильный удар. Именно в тот момент я хотела все бросить и забыть о будущем в «Спаркс». Мне было противно от мысли, что придется защищать честь «Грин Хорнетс», ведь папа являлся когда-то частью этой команды. Он был раннинбеком, в то время как мама занимала пост капитана группы поддержки. Они полюбили друг друга так сильно, что сразу после окончания университета поженились, и вскоре на свет появилась я.

Я была желанным ребенком и никогда ни в чем не нуждалась. Мы с папой много времени проводили вместе. Он учил меня кататься на велосипеде, играть в футбол, ездить верхом на лошади. Тогда я и подумать не могла, что наша семья может развалиться.

После его ухода я узнала, что они просто охладели друг к другу. Страсть превратилась в бытовуху, а любовь – в раздражение.

Но это было ложью. Он ушел из-за меня. Из-за того, что не мог смотреть в глаза собственной дочери. Я подвела его. Всегда подводила. Принцесса превратилась в чудовище.

С детства я слушала истории, как папа вымещал свою агрессию на поле. Он был настоящим танком, и никто не мог встать на его пути, не попрощавшись с зубами и целыми костями.

Как бы хорошо меня ни воспитывали и какой бы замкнутой я ни была, случалось, что агрессия брала надо мной верх. Я могла терпеть неделями, месяцами. Но когда чаша переполнялась – внутри что-то щелкало, и мир заливало красным.

Первый раз это случилось в девятом классе. Тренировка, обычная отработка поддержек. Кэролайн Мастерс – высокая блондинка с идеальной улыбкой и скверным характером – решила, что мои родители просто купили мне место в команде. Что я ничего не умею.

Она сказала это вслух. При всех.

Я молчала. Кивала. Терпела.

А потом она взяла меня за подбородок своими тонкими пальцами и процедила: «Слышишь, выскочка? Тебе здесь не место. Танцуй у себя на заднем дворе перед фермерами». Она хотела плюнуть мне в лицо, но не успела.

Я отчетливо помню хруст. И ее визг. И кровь на своем белом носочке.

Два месяца меня не подпускали к команде. Кэролайн наложили гипс, а мои родители спустили такую сумму денег на адвокатов, что потом нам даже пришлось продать машину. Мама не ругалась. Она просто смотрела на меня долгим взглядом и молчала. Это было хуже любых криков.

Второй раз – через полгода. Другая девочка, другие слова, тот же результат. Синяки на ее теле заживали дольше, чем длилось мое отстранение. Тогда папа впервые поставил меня перед фактом: «Еще одна драка – и я лично прослежу, чтобы ты забыла о танцах навсегда».

Я старалась. Честно старалась. Училась проглатывать обиды, улыбаться в ответ на оскорбления, делать вид, что меня не задевают их шепотки за спиной. «Отродье Сандерсов», «мелкая гордячка», «мерзкая выскочка» – я слышала эти слова так часто, что они потеряли смысл. Почти.

Во мне кипела ярость, которую я не могла контролировать. Ярость на свою фамилию, которая с рождения стала моим клеймом, ярость на завистливых девчонок, которые не упускали шанса поиздеваться надо мной. Ярость на весь мир, который оказался таким несправедливым.

Папа понимал меня, как никто другой. Он видел, как я старалась сдерживаться, как гнев разъедал меня изнутри. Он часто говорил: «Направь свою агрессию в правильное русло, Эми. Используй ее, чтобы стать лучше, сильнее, неуязвимее». И я пыталась. Я тренировалась до изнеможения, оттачивая каждое движение, каждый прыжок, каждую поддержку. Я хотела доказать всем и в первую очередь себе, что чего-то стою. Что я не просто «дочка известных выпускников университета Южной Калифорнии» и не просто сломленный подросток.

Но три года назад случилось то, после чего я перестала стараться и едва не лишила себя мечты на будущее в «Спаркс».

Я не хотела вспоминать. Годами закапывала это так глубоко, что иногда казалось, что того вечера и не было. Я почти убедила себя в этом. Что мне приснилось. Что память – жестокая выдумщица, решившая поиграть со мной в злые игры.

Но он был.

Тот год стал лучшим за долгое время. Я впервые за несколько лет почувствовала что-то похожее на счастье. Команда принимала меня, тренер хвалил, даже девчонки перестали шептаться за спиной. А он… он просто появился. Из ниоткуда. Как гром среди ясного неба.

Высокий. Темноволосый. С синими как океан глазами, в которых хотелось утонуть. Капитан команды по футболу, переведенный на последний год в нашу школу. Он сразу стал звездой, неприкасаемым идолом.

Я знала, что не стоит общаться с ним. Знала, что рискую забить на учебу и тренировки. Но когда Лэндон смотрел на меня – действительно смотрел, не скользил взглядом, как по остальным, – внутри что-то таяло. Я разрешила себе поверить, что особенная. Что он видит во мне не просто очередную девушку, не просто наследницу Сандерсов, а меня. Эмилию.

Мы встречались тайно. Лэндон просил никому не говорить.

«Понимаешь, у нас