сорочки, залезаю под грубое, колючее одеяло. Оно пахнет мылом и травой, но не согревает. Я ёжусь, прижимаюсь спиной к стене, закутываюсь в плащ поверх одеяла. Холод всё равно пробирает до дрожи.

Глаза закрываются сами. В голове мелькают обрывочные картинки: лицо Дэймона в последний миг перед отъездом; окровавленный снег; силуэт дракона в небе; ледяной взгляд сестры Элоди. Они смешиваются, накладываются друг на друга, превращаясь в странный, тревожный сон.

Меня будят не лучи солнца, а резкий, пронзительный звук колокола. Я вздрагиваю от неожиданности, чуть дёргаюсь и едва не сваливаюсь с кельи.

Колокол бьёт три раза. Потом наступает тишина, после которой слышны приглушённые звуки: скрип дверей, лёгкие, но многочисленные шаги в коридоре. Монастырь просыпается.

Я встаю. Тело деревянное, замёрзшее за ночь. Быстро умываюсь ледяной водой из кувшина, что за ночь кто-то тихо поставил у двери. Одеваюсь в самое тёплое шерстяное платье, которое нашла в сумке. Волосы собираю в простой узел, закалывая парой оставшихся шпилек. Зеркала нет, приходится надеяться, что выгляжу более-менее прилично.

Выйдя в коридор, прохожу пару шагов и стучусь в дверь к Олли. Она открывает почти сразу. Девушка выглядит бледной и не выспавшейся, но в её глазах уже нет вчерашней паники. Видимо, решимость служить мне побеждает страх.

— Доброе утро, госпожа. Какие у нас планы?

— Идём на молитву, — отвечаю я, стараясь звучать уверенно. — Смотрим и повторяем за всеми. И запоминаем всё, что происходит.

В коридоре уже движется поток. Женщины и девушки в одинаковых серых платьях-рясах, с покрытыми головами. Они идут молча, опустив глаза. Никто не разговаривает, не перешёптывается.

Мы с Олли встраиваемся в этот поток, стараясь не выделяться. На мне моё синее дорожное платье. На нас бросают быстрые, изучающие, настороженные и даже враждебные взгляды.

Нас ведут в огромный, холодный зал с высокими сводами. Здесь тоже нет никаких украшений, только голый камень и длинные деревянные скамьи. Впереди, на небольшом возвышении располагается каменный алтарь.

В воздухе пахнет ладаном. Женщины рассаживаются по местам. Мы с Олли остаёмся стоять у входа, не зная, куда нам можно присесть.

Из боковой двери появляется сестра Элоди. Её взгляд находит меня в толпе, задерживается на секунду, затем осматривает собор. Она поднимается на небольшое возвышение перед алтарём.

— Сестры, — её тихий голос заполняет пространство зала без всякого усилия. — Начинаем утреннюю молитву. Пусть свет Элиона осенит наши души и укажет путь к смирению.

Все присутствующие опускаются на колени. Мы с Олли, после секундной заминки, делаем то же самое. Начинается монотонное, нараспев чтение молитв. Я не знаю слов, просто шевелю губами, стараясь вникнуть в ритм и присмотреться к окружающим.

Рядышком, через скамью, я замечаю девушку. Она молода, лет восемнадцати, с бледным, почти прозрачным лицом и огромными испуганными глазами. Она не молится. Она сжимает в руках что-то маленькое и блестящее (колечко, то ли) и беззвучно плачет, глотая слёзы. Её плечи трясутся. Женщина рядом с ней, пожилая, с лицом, похожим на высохшую кору дерева, резко толкает её локтем и что-то шипит. Девушка вздрагивает, прячет кольцо в кулак и начинает судорожно шептать молитву.

«Не одна я тут несчастная», — мелькает мысль в голове.

Молитва длится бесконечно. Колени затекают от холодного камня, спина ноет. Наконец, сестра Элоди произносит последние слова. Все поднимаются. Она снова обращается к залу:

— После завтрака все следуют на свои места. Сестра Берта, вы берёте под своё крыло новых послушниц.

Из толпы выходит плотная, коренастая женщина лет пятидесяти с внимательным, лишённым всякой приветливости лицом. Сестра Берта подходит ко мне и Олли.

— Сестра Алисия, сестра Олли, — говорит она без предисловий. — Пройдёмте за мной.

Она разворачивается и идёт прочь быстрыми, уверенными шагами. Мы спешим за ней, выходя из собора в другой, более узкий коридор.

— Распорядок такой, — бросает она через плечо, не замедляя хода. — Подъём с колоколом. Утренняя молитва. Завтрак. Послушание до обеда. Обед. Послушание до вечерней молитвы. Ужин. Вечерняя молитва. Отбой. В воскресенье — только молитвы и чтение священных текстов. Вопросы есть?

Её тон не предполагает вопросов.

— Нет, сестра, — отвечаю я.

— Хорошо. Сегодня вы начинаете с прачечной. Бельё нужно перебрать, постирать в чанах и развесить. Понятно?

— Понятно, — отвечаю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение от её тона.

— Тогда работайте. Я проверю в конце дня. Недоработки — дополнительные молитвы и урезание пайка. Понятно?

Она останавливается перед массивной дверью, из-за которой доносится шум воды. Открывает её. На нас вываливается волна горячего, влажного воздуха. За дверью — огромное помещение с каменными чанами, над которыми клубится пар, и длинными верёвками для сушки.

— Вперёд, — говорит сестра Берта и указывает на гору грязного белья в углу. — С этого начинайте.

Она поворачивается и уходит, оставляя нас одних в этом шумном, жарком аду. Я смотрю на гору белья и вздыхаю

«Физический труд очищает душу», — вспоминаю я слова Элоди.

Ну что ж. Посмотрим, насколько чистой станет моя душа после дня в прачечной.

Я закатываю рукава, подхожу к первой куче. Метка под тканью платья тихо пульсирует, напоминая, что я здесь не навсегда. Всего три месяца. Или меньше, если Дэймон найдёт способ забрать меня раньше.

А пока… пока я буду стирать бельё. И попытаюсь быть послушной, чтобы не создавать генералу лишних проблем.

Глава 20

План простой — молча делать порученную работу и не привлекать внимания.

Окидываю взглядом гору белья. Зздесь всё, от простыней до грубых рабочих фартуков, и всё это добро пропитанно потом, грязью и чем-то ещё, отчего в носу неприятно щекочет.

Вода в чанах мутная и горячая, пар застилает глаза. Олли подходит к одному из котлов, неуверенно взяв в руки длинную деревянную палку для помешивания.

— С чего начинаем, госпожа? — её голос теряется в гуле падающей воды и приглушённых голосов из дальнего конца зала.

— С сортировки, — отвечаю я, скидывая в сторону первую охапку. — Светлое клади к светлому, тёмное — к тёмному. Сильно загрязнённое — в отдельную кучу, с ним придётся потрудиться дольше. Сомневаюсь, что нам простят пятна на одежде.

Олли кивает.

Мы начинаем работать. Первые минуты — это борьба с отвращением и неловкостью. Руки, непривычные к такому труду, быстро краснеют от горячей воды и грубого мыла. Спина ноет от постоянного наклона. Но постепенно тело входит в ритм, движения становятся почти механическими. Сортировка, замачивание, трение, полоскание. Простая, почти примитивная работа, которая не требует мысли. Зато голова свободна.

Я прислушиваюсь. В дальнем конце прачечной, за облаками пара, трудятся ещё несколько женщин. Они переговариваются. Их голоса