— Какая же ты сладкая, Оль… Знаешь, как часто я дрочил, представляя, как раздеваю тебя среди книг.

От его слов нервы только сильнее тянутся, низ живота сводит судорогой.

— А ты? — хрипит он. — Трогала себя?

Качаю головой. Даже думать о поцелуе было стыдно, а тут…

Я прижимаюсь к нему так плотно, что ощущаю каждый контур его тела, твёрдость мышц под кожей, жар, исходящий от него.

Мои губы скользят по его влажной шее, находят кадык, и я целую его, слегка прикусывая, чувствуя, как он вздрагивает.

Дыхание срывается в короткий, хриплый мужской стон.

Его ладонь, горячая и уверенная, уже там, где я самая открытая, самая уязвимая — пальцы скользят по влажной коже, лёгкие, но властные, будто он знает каждый мой секрет. Он сам мой секрет, о котором я никому никогда не расскажу.

Я задыхаюсь от этой близости, от того, как его прикосновения будят во мне что-то дикое, необузданное.

Мои руки цепляются за его плечи, ногти невольно впиваются в кожу.

Он издает низкий, почти звериный рык, и в следующую секунду толкает меня к книжной полке.

Корешки книг больно вдавливаются в спину, но эта боль лишь подстёгивает, смешивается с жаром, который разливается по телу.

Я не отстраняюсь — наоборот, тянусь к нему ближе, жадно, словно пытаюсь раствориться в нём.

Мои пальцы скользят по его шее, запутываются в волосах, и я тяну его к себе, требуя большего.

Он рывком стягивает с меня джинсы. Ткань цепляется за бёдра, сопротивляется, но его нетерпение побеждает — джинсы падают на пол, оставляя меня обнажённой, уязвимой, но странно свободной.

Ладонь Рустама снова находит мою шею, сжимает чуть сильнее, не давая отвести взгляд. Его глаза — тёмные, горящие, — будто приковывают меня, и я дрожу, не понимая, от чего больше: от страха, от предвкушения или от этого дикого, почти болезненного желания, которое пульсирует в каждой клетке, между ног, там, где нагло скользят горячие пальцы.

Его член, горячий и тяжёлый, упирается между моих бёдер.

— Стой, — на миг мне становится страшно — он слишком большой, слишком реальный, слишком осязаемый. — Он не влезет же.

— Дай руку, — усмехается он, заставляет коснуться себя, ощутить упругость гладкой кожи, твердость и пульсацию. — Малыш, я не могу больше терпеть. Дай мне себя.

Слова… Как же мне нравятся эти все слова. Словно я единственное, что нужно ему в этом мире. Единственное, что требуется ему для счастья. Наверное, поэтому я даже не пикаю, когда он сдавливает мое тело, опуская его на пол, наваливаясь сверху, раздвигая ноги коленом.

По телу проходит озноб, копчик упирается в твердый пол, но все что я сейчас чувствую, это беспощадное желание принадлежать Рустаму.

Сама, сама поддаюсь навстречу, инстинктивно, жадно, словно оно знает, чего хочет, лучше, чем я сама. Его пальцы скользят ниже, касаются нежных, мокрых складок раздвигают их, находят ту точку, от касания к которой, я выгибаюсь дугой, и затылком ударяюсь об пол.

— Чёрт, Оль… ты уже такая мокрая, — его голос хриплый, низкий, пропитанный чем-то первобытным.

Он двигается пальцами, исследуя, дразня, и каждый его жест отзывается во мне новой вспышкой, новым стоном, который я не могу сдержать.

Я хватаю его за затылок, тяну к себе, и наши губы сталкиваются в жадном, почти яростном поцелуе. Его зубы прикусывают мою нижнюю губу, язык скользит, смешиваясь с моим дыханием, с привкусом соли и желания. Его пальцы ещё раз проходят сквозь меня, и я чувствую, как он отстраняется на миг — ровно настолько, чтобы натянуть презерватив. Я даже не успеваю заметить, откуда он его достал, всё происходит слишком быстро, слишком неудержимо.

Он входит одним резким движением, и я вскрикиваю — остро, почти болезненно.

Мышцы сжимаются, тело напрягается, но он замирает, давая мне привыкнуть. Его дыхание тяжёлое, горячее, обжигает моё ухо. Мне больно, но я терплю. Ради него терплю.

— Расслабься, — шепчет он, и в его голосе столько сдерживаемой силы, столько нежности, что я невольно подчиняюсь.

Рустам начинает двигаться медленно, осторожно, и боль не расстворяется, но словно накрыта жаром, который растекается по венам, опаляет кожу.

Я цепляюсь за него, за его плечи, за воздух — за что угодно, лишь бы удержаться, не потеряться в этом вихре. Каждый его толчок — как удар волны, глубокий, ритмичный, и я уже не различаю, где страх, где стыд, а где это дикое, тянущее удовольствие, которое затягивает меня всё глубже.

Мои бёдра сами находят его ритм, я двигаюсь навстречу, и это ощущение — быть с ним, быть частью этого — отзывается во мне чем-то древним, необъяснимым.

Он рычит сквозь зубы.

— Бля, Оль, просто космос. Кайф то какой. Мечтал о твоей тугой дырочке.

— И я мечтала о тебе. Мечтала о тебе, Рустам.

Отдаюсь ему, отдаюсь. Полностью, без остатка, и в этом есть что-то пугающе прекрасное.

Глава 15

Рустам гладит мою спину медленно, будто смакуя каждый изгиб. Его губы касаются моих волос, и он втягивает мой запах так глубоко, словно хочет забрать его с собой, запомнить до последней ноты. Ладонь лениво скользит вниз, задерживается на бедре, обхватывает его крепко, а потом уверенно ложится на мою ягодицу.

— Для первого раза ты была очень даже раскрепощённой, библиотекарша, — хмыкает он.

Слова вонзаются, как игла. Я напрягаюсь, отворачиваю лицо. Внутри всё холодеет, будто одним движением он перечеркнул то, что только что было для меня таким огромным.

— Придурок, — шепчу сквозь зубы, прикусывая губу. Горечь обиды смешивается со сладостью только что пережитого.

Он тут же притягивает меня сильнее, так что мои протесты тонут в его коже. Его грудь горячая, под ней гулко бьётся сердце, и я утыкаюсь носом туда, в этот запах табака и себя, перемешанных в одно.

— Ну не дуйся, — его голос низкий, мягче, чем обычно. — Мне пора.

— Останься. Не ходи никуда.

Эти слова срываются сами, тихо, почти молитвой.

— Не могу, Оль, — он вздыхает, пальцы скользят по моей спине, опускаются ниже и нагло сжимают меня, как будто ставят печать. — Из этого бизнеса можно уйти только ногами вперёд. А я ещё пожить хочу. У меня теперь смысл жизни появился. Такой умненький, сексуальный смысл жизни.

Я задыхаюсь от нахлынувшего чувства — нежности, счастья, какой-то всепоглощающей полноты. Словно я воздушный шар, наполненный до предела, и ещё миг — я взорвусь, разлетевшись на кусочки.

— Рустам… — имя срывается почти стоном.

Он усмехается своей кривой усмешкой, но взгляд при этом неожиданно