— Не мир, а мужчины. Знаешь, я накаталась. И если ты рассчитываешь получить мою девственность, то облом. Я уже продала я.

— да ну? И кому? Старперу профессору, потому что экзамен не ставит?

— Да ты уже все знаешь, — чувствую как меня трясет. — Жаль ты не видел, как он ставил мне автомат. Раком ставил.

— Заткнись! Не было у вас ничего. У тебя вообще ни с кем ничего не было. И целовалась ты тогда впервые.

— Ну и что? Тебе то что?!

— А куда мы едем? — вырывается у меня, когда вижу, что мы уехали из города, а за окном сильно потемнело.

— Катаемся, — пожимает плечами, и тут же тянется рукой к панели. Его пальцы скользят по кнопкам, и в салоне разливается мелодия. Густой ритм, вязкий, он буквально проникает в поры, отзывается в груди, будто чужое сердце бьётся внутри меня.

— Зачем? — мой голос дрожит сильнее, чем хотелось бы.

— Потому что пока я тут с тобой, я ещё не стал убийцей.

Все тёплые огни, весь флер опасной близости, этот странный тёмный романтизм — рушатся в одно мгновение. Их смывает волна ужаса.

— Это шутка такая? — спрашиваю я слишком быстро, почти умоляюще.

— Если бы, — он усмехается уголком рта, но в глазах ни тени лёгкости. — Сегодня я встаю на новую ступень. Становлюсь ближе к папе. Если убью, возьмёт в ближний круг. Там всегда те, кто замаран кровью.

— К твоему… папе?

— К общему. Так называют криминальных авторитетов, — поясняет он так спокойно, словно речь идёт об экзамене. — Я же сделал тогда, как ты предложила. Отвёз этих придурков. Смотрел, как их закапывают.

— Боже… хватит! Хватит! — у меня срывается голос, я вжимаюсь в сиденье, как будто это способ отгородиться.

Но Рустам словно нашёл в себе чёрную яму и теперь сливает туда всё накопившееся. Каждое слово — камень. Они падают тяжело, вязко, и от их глухого звона внутри у меня сводит живот.

И страшнее всего — в его интонации нет ни сожаления, ни оправдания. Только констатация.

— Думаешь, я первый раз такое видел? — он чуть наклоняется ко мне, голос глухой, натянутый, как струна. — Да постоянно. И в перестрелках участвовал. Но ещё никогда никого не убил. А сегодня придётся. А тут ты так удачно подвернулась.

— Сдайся, — выдыхаю я, не веря сама себе, но цепляясь за последнюю возможность. — Пойди в милицию. Там накроют этого твоего «папу».

Глава 12

Он усмехается, горько и зло.

— Это только в кино их накрывают. А по факту я лишь подпишу себе смертный приговор.

— Замолчи… — я хватаюсь за воздух, за ремень, за любое слово, лишь бы остановить этот поток. — Останови машину!

— Да ни хрена, — он резко дергает руль, и нас качает, как лодку на волне. — Ты сама в неё села. Так что слушай. Слушай, кого ты искала. Думала обо мне. Влюбилась, да?

— Нет! — мой крик срывается. — Я хотела, чтобы ты умер!

— Чтобы забыть меня и жить дальше? — он бросает на меня взгляд, острый, как лезвие. — Сука… все вы суки. Один вон наш умер — так его жена ко мне начала напрашиваться в штаны.

— Не хочу знать, — зажимаю уши ладонями, но он не останавливается.

— А я не взял. Знаешь, почему? — его голос становится ниже, почти интимным.

— Не хочу знать! — повторяю, но внутри дрожь, будто я уже слышу ответ.

Он скользит пальцами по рулю, будто по моему телу, и шепчет:

— Потому что думаю, что она чужая. А ты моя. Моя уже. В башке сидишь. Книжка эта в голове твоим голосом. Снишься. И каждый сука раз я довожу дело до конца и насилую тебя в той библиотеке. А тебе нравится, нравится, потому что ты сама меня хотела. И сейчас хочешь. Признайся блять себе, что хочешь! И с моргом этим. Знала, что узнаю, знала, что найду. У тебя был шанс остаться чистенькой, забыть, жить дальше, а ты выбрала искать меня. Теперь не обессудь за все, что нас ждет впереди.

— Нет никаких нас и никогда не будет.

— Как минимум сегодня я тебя трахну. Я заебался дрочить на наш единственный поцелуй.

Эти слова впиваются, как клеймо. Страшнее всего то, что в груди вспыхивает отклик — предательский, горячий, как искра в сухой траве.

— Останови чёртову машину! — визжу я, и пальцы сами хватаются за руль. Нас закручивает, трасса мелькает рваными вспышками фар, сердце бьётся где-то в горле.

Рустам резко вырывает у меня управление, сжимает руль так, что костяшки белеют, и ловко тормозит. Машину заносит, её трясёт, но он успевает вывести её на обочину.

Щёлк — аварийка, и мир вокруг окрашивается оранжевым, рваным светом. Он толкает машину чуть ниже по склону, пряча от чужих глаз. Всё стихает, но внутри меня только нарастает вой.

Я почти выпадаю наружу. Асфальт под ногами холодный, воздух режет лёгкие, и сколько бы я ни вдыхала, всё равно не могу надышаться. Грудь вздымается, пальцы дрожат.

— На, — Рустам появляется рядом. Его тень накрывает, и в руке — пластиковая бутылка.

Я хватаю её, делаю жадный глоток… и тут же захлёбываюсь. Обжигает язык, горло, нутро. Это не вода. Водка.

Я выплёвываю всё, что успела проглотить, кашляю, слёзы выступают на глазах. Но горло всё равно дерёт, словно внутри огонь.

Он смотрит спокойно, чуть склонив голову, будто изучает, как я бьюсь в этой кашлевой судороге. И в этом взгляде — ни капли жалости, но есть странная, тихая уверенность: он знал, что так будет.

— Что ты делаешь… — сиплю я, зажимая ладонью рот, но пальцы всё равно дрожат.

Он подаётся ближе, запах алкоголя и кожи обрушивается на меня.

— Проверяю, на что ты готова, — произносит он тихо, почти ласково, и от этой интонации меня пробирает куда сильнее, чем от водки.

— Придурок! Зачем?! — хриплю и бросаюсь на него с кулаками. Бью в грудь, по лицу, по плечам. Он стоит, как каменное изваяние, не шевелится, только смотрит. Пока я выплёскиваю злость, бьюсь о него, как моська о тигра.

Силы заканчиваются мгновенно. Тело ватное, дыхание рваное. Он даже не ударил в ответ — и именно это выбивает почву из-под ног.

— Ненавижу! — голос срывается. — Ты пропал! Я даже не знала, жив ли ты! А теперь ты появляешься, такой весь красивый, и говоришь, что собираешься стать убийцей. А дальше? А если поймают? А если посадят?

— Тебе так лучше будет, если посадят, — отвечает спокойно, словно речь идёт о бытовом пустяке.

— Почему?

— Тогда тебя девственности лишит какой-нибудь хороший