прижимает так, что я почти ощущаю, как бьётся его сердце. И в этот момент его вторая рука нагло скользит вниз — ложится на мою грудь, сжимает её, заставляя меня задохнуться не от страсти, а от возмущения.

Всё ломается. На смену дрожи и жара приходит ярость. Я вырываюсь, отталкиваюсь от него, ладонь сама взмывает вверх — и звонкая пощёчина разрывает тяжёлый воздух между нами.

— Дурак, зачем ты! — вырывается у меня, и ладонь сама находит его щеку. Звонкий хлопок рассек тишину, будто в библиотеке захлопнулась тяжелая дверь. Его голова чуть дернулась в сторону, но глаза остались прикованными к моему лицу — темные, блестящие, с искрой насмешки.

Я отстраняюсь, делаю шаг назад, чувствую, как дрожат пальцы, и почти падаю на стул. Сердце все еще колотится после этого поцелуя, губы пульсируют, будто к ним приложили раскаленный металл. Я стараюсь выровнять дыхание, чтобы не показать, как сильно меня трясет.

Сажусь, достаю флешку и машинально начинаю скидывать на неё видео. Клавиши под пальцами дрожат, а экран плывет перед глазами. Его взгляд я ощущаю физически — тяжелый, внимательный, будто он сидит не в метре от меня, а касается каждой клетки моей кожи.

— Не понравилось? — его голос звучит низко, с той самой ленивой усмешкой, которая сводит с ума и бесит одновременно.

— Нет, конечно! — бросаю резко, будто плевок. Сама не замечаю, как рука взлетает, и я кидаю флешку прямо в него. Он ловит её легко, будто заранее знал, что я так сделаю.

Флешка мелькает между его пальцев, и мне на секунду кажется, что это не просто пластик, а моя свобода, моя последняя карта.

— А вдруг это последняя ночь в моей жизни, — произносит он тихо, почти задумчиво, и впервые в его голосе слышится не только насмешка, но и усталость.

Я поднимаю на него взгляд и неожиданно понимаю: он не играет. Эта мысль — не бравада, а простая констатация факта.

— Если она будет последняя в твоей, то и моя недолго будет продолжаться, — отвечаю я, и голос мой срывается, слишком искренний.

Он усмехается, чуть качнув головой.

— Пессимистка ты.

Медленно выпрямляется, тянется, как будто возвращается к жизни после долгого сна. Потом кивает на дверь:

— Пойдём, багажник мне откроешь.

И я иду за ним, чувствуя, как ноги подгибаются, а внутри всё ещё гудит после его прикосновений и после моей пощёчины. Я сама не знаю, чего во мне больше сейчас: страха, злости или того странного томления, от которого хочется закричать.

Он молча тащит одного за другим, как мешки, и бесчувственные мужики один за другим исчезают в темном нутре багажника. Железо глухо лязгает, когда крышка падает вниз. Машина дрожит, будто тоже пытается переварить этот груз. Я стою в стороне, прижав руки к груди, и не могу заставить себя пошевелиться.

Воздух холодный, но мне жарко и зябко одновременно. Губы до сих пор горят, словно к ним прижгли огнем. Каждый нерв пульсирует воспоминанием о его языке, о его жесткой руке в моих волосах. Тело мелко колотит — не от страха даже, а от странного, лихорадочного возбуждения, похожего на озноб.

Он садится за руль, поворачивает ключ, мотор оживает с низким рыком. Фары выхватывают кусок дороги, и тени вокруг становятся ещё гуще. Рустам высовывается в окно, бросает на меня взгляд — короткий, но такой цепкий, что я снова не могу вдохнуть.

— Ладно, Оль, не поминай лихом, — подмигивает он, усмехнувшись так, будто это всё игра.

Я слышу собственный голос прежде, чем успеваю подумать.

— Рустам! — зову его, негромко, почти шёпотом. Но он всё равно слышит, приостанавливается, высовывает голову.

— Я соврала, — вырывается у меня. Слова горят на языке не хуже, чем его поцелуй.

Он улыбается так же легко, как ловил флешку.

— Знаю, — подмигивает он второй раз.

И в следующее мгновение с ревом уносится в ночь. Красные огни стремительно уменьшаются, растворяясь в темноте, а я всё стою на месте. Пустая, дрожащая, с пересохшими губами и сердцем, которое не понимает — то ли оно спаслось, то ли потеряло что-то важное.

Наступила тишина. Та самая, густая, как пыль, которая оседает после взрыва. Я стояла ещё несколько секунд, будто укоренившись в землю, потом всё же заставила себя двинуться. Ноги ватные, тело всё ещё помнит его рывок, поцелуй, руку в волосах.

Возвращаюсь в библиотеку, осторожно, будто она уже стала чужой территорией. Коридор кажется длиннее, чем обычно. Каждый скрип пола отдаётся слишком громко, и от этого у меня дрожат плечи.

В читальном зале пахнет привычной бумагой, но в этом запахе теперь есть примесь чего-то чужого — крови, пота, его кожи, его дыхания. Я обвожу взглядом стол, где совсем недавно он сидел, развалившись в кресле с насмешкой.

Томик Пауло, потрёпанный, со сгибами на обложке… исчез.

Я замираю. Вспоминаю, как он вертел его в руках, рассеянно листал, не глядя. Будто книга была просто поводом, чтобы не смотреть на меня слишком прямо. И всё же он забрал её.

Зачем?

Глупая, ничем не примечательная книга вдруг кажется мне посланием. Доказательством, что он был здесь. Или намёком, что вернётся.

Глава 8

Даже странно — Ганриетта Михайловна, строгая управляющая библиотекой, будто ничего не заметила. Всё как всегда: те же стены, те же полки с книгами, запах бумаги и пыли, ровно сложенные стопки журналов на подоконнике. Даже стёкла целы, ни трещинки, ни осколка. Словно та ночь была только в моей голове, сон, от которого не осталось ни одного следа.

Она медленно обходила зал с утра, проверяла порядок, привычно поправляла книги, глухо постукивая ногтем по корешкам, — а я стояла, сердце колотилось, будто вот-вот разобьётся. Я ждала: сейчас она поднимет на меня глаза, спросит, выведет на чистую воду. Скажет, что знает всё — что я не заявила на Рустама, что позволила ему коснуться, что не оттолкнула, а сама утонула в этих губах, обветренных, пахнущих чем-то горьким и чужим.

Но ничего. Ни слова. Для неё ночь прошла тихо, обычная ночь, каких сотни. А у меня перевернулся мир, будто старые страницы книги вдруг переписали заново, не спрашивая.

Домой я возвращалась, спотыкаясь, всё оглядывалась. То ли боялась увидеть его за углом, то ли… ждала. Ждала, что появится. Что жив. Что не убрали его свои же. Сердце сжималось — страх и надежда переплетались так туго, что невозможно было разделить.

— Мам, я дома! — крикнула в коридоре, снимая балетки.

Из кухни выглянула мама — улыбается, как всегда. Даже