притупил остроту германской угрозы, полностью опровергнуты такими замечаниями. Имей Гитлер действительно двести дивизий, никакие слова Франко или Серрано Суньера не имели бы значения. Эти оскорбительные реплики скорее обнаруживают тевтонскую надменность по отношению к претенциозному и самоуверенному каудильо, возомнившему, что он может равняться с самим фюрером. А то, что Франко и Серрано Суньер подчеркивали свою национальную гордость и патриотизм, вероятно, казалось немцам раздражающе неуместным, поскольку исходило от представителей такой слабой в экономическом и военном отношении страны, как Испания.

Но недовольство Гитлера основывалось и на том, что ему не удалось провести испанцев в вопросе о Французском Марокко, хотя фюрер, казалось бы, откровенно и ясно заявил: он не может дать того, что еще не принадлежит ему. Гитлер, разумеется, уверенный, что сумеет получить в свое распоряжение французскую колониальную империю, не собирался отдавать ее Франко. Таков был его «грандиозный обман». Вайцзекер не придавал большого значения тому, что «в вопросе об испанском вступлении в войну ничего не было достигнуто», и считал Андай не более чем неудавшимся «фокусом»[1750]. Серрано Суньер годы спустя утверждал, что Гитлер не сильно солгал. С точки зрения куньядиссимуса, привязанность Франко к Марокко со времен бытности «африканцем» была столь велика, что, пообещай ему Гитлер эту страну, он вступил бы в войну[1751]. Сам каудильо якобы говорил Антонио Мартинесу Каттанео, гражданскому губернатору Леона: «Это Гитлер не принял моих условий»[1752]. Ожидая прибытия поезда с Франко, фюрер сам сказал, почему он, в частности, не мог прибегнуть к настоящей лжи. Беседуя с Риббентропом на платформе в Андае, Гитлер заметил, что никаких твердых обещаний насчет французской территории давать нельзя, потому что «французы наверняка рано или поздно прослышат об этом от болтливых латинцев»[1753].

К счастью для Франко, фюрер не хотел, да и не мог дать ему запрошенную им цену. Гитлер желал участия Испании в войне, надеясь с ее помощью обеспечить контроль над Северной Африкой и за счет этого предупредить там французское сопротивление. Такова была одна из причин, побуждавших фюрера к союзу с Франко. Цена же, запрошенная каудильо, была слишком высока: передача ему французских колоний почти наверняка вызвала бы антигерманское движение, которое примкнуло бы к де Голлю и подготовило бы почву для высадки Союзников. Андайская встреча зашла в тупик как раз из-за этой проблемы. Подписанный протокол обязывал Испанию вступить в войну на стороне Оси, а дату вступления предполагалось определить «совместной договоренностью трех держав» – но после завершения Испанией военных приготовлений.

Эта оговорка фактически оставляла решение за Франко. Однако фюрер мог бы подтолкнуть его к этому решению, начав продовольственные и военные поставки. Гитлер выступил с твердым обещанием только насчет Гибралтара, а вопрос о будущем испанском контроле над французскими колониями в Северной Африке оставил в подвешенном состоянии. Неопределенные обещания не удовлетворяли каудильо. После Андая Франко пришлось признать, что его имперские притязания мало интересуют Гитлера, и его преклонение перед фюрером пошло на убыль.

Глава 16

Выжидая за кулисами

Франко и страны Оси. Ноябрь 1940 года – февраль 1941 года

После встречи в Андае у Франко и Серрано Суньера укрепилось убеждение, что они принадлежат к клубу стран Оси. Это, в частности, отразилось в беседе, состоявшейся 26 октября между куньядиссимусом и послом Виши графом Реном де ла Бом. Серрано Суньер высокомерно и резко заявил графу, что «обладание Марокко беспрецедентно важно для обороны полуострова», и угрожающе добавил, что характер испано-французских отношений в будущем зависит от решения «африканской проблемы», поэтому «Франция должна сделать некоторые территориальные уступки» (des abandons a` faire)[1754].

Со стороны Серрано Суньера это было пустым бахвальством – такой вывод позволяет сделать то, что сказал Гитлер на встрече с Муссолини во Флоренции 28 октября. Фюрер совершил поездку в Италию, чтобы рассказать Муссолини о встречах с Лавалем, Франко и Петэном и выслушать отчет дуче о его авантюре в Греции. Гитлер повторил свою точку зрения: резоннее оставить оборону Марокко за вишистской Францией, чем передавать ее Франко, рискуя нежелательными последствиями. Вполне понятно, что фюрер после Андая оскорбительно отозвался о Франко и Серрано Суньере, раздраженный тем, что испанцы своими имперскими амбициями мешают ему втянуть Лаваля и Петэна в союз, где доминировала бы Германия. Гитлер сказал дуче про Франко: «Он, конечно, отважный человек, но генералиссимусом и лидером испанского государства стал по воле случая и не соответствует уровню задач политического и экономического развития своей страны». По поводу территориальных притязаний каудильо фюрер заметил, что Франко «не добьется большего, чем значительного расширения Испанского Марокко», и что время вступления Испании в войну зависит от завершения ее военных приготовлений. Гитлер и Муссолини решили встретиться с Франко во Флоренции и объявить всему миру о создании ими тройственного пакта. Пока эта идея не материализовалась, мысли фюрера обратились к России[1755].

Геббельс писал в дневнике: «Фюрер невысокого мнения об Испании и Франко. Много шуму, но очень мало действия. Ничего конкретного. Во всяком случае, к войне совершенно не готовы. Гранды империи, которой больше нет. Франция – совсем другое дело. Где Франко испытывал неуверенность в себе, Петэн был ясен и собран». Он также прокомментировал сообщения об Испании, поступившие от зарубежных отделений НСДАП и распространявшиеся среди высшего нацистского руководства. В них подчеркивалось, что Франко слаб, не владеет обстановкой, Серрано Суньер крайне непопулярен, а Испания находится «в диком, почти анархическом состоянии беспорядка», экономика в развалинах[1756]. Быстрое ухудшение экономического состояния Испании было главным препятствием для любой формы участия Франко в войне и делало его весьма уязвимым перед лицом англо-американского давления. Дэвид Экклз писал жене 1 ноября 1940 года: «Испанцы выставлены на продажу, и наше дело добиться того, чтобы аукционер стукнул молотком после того, как цену назовем мы»[1757].

Экономическая мощь англо-саксонских держав заставит Франко целые месяцы метаться между воюющими сторонами, но по-настоящему привязан он был к странам Оси. Серрано Суньер сказал португальскому послу Педру Теотониу Перейре 6 ноября 1940 года: «Генералиссимус – человек простой. Именно поэтому он и не слишком много разговаривал с Гитлером»[1758]. Это подтвердил и фюрер, три месяца спустя сообщивший Муссолини, что Франко «часто соглашался с германскими предложениями, но его перебивал Серрано Суньер, который неизменно все портил»[1759]. Дипломатические инициативы каудильо в начале ноября также подтверждают правоту Серрано Суньера. Генералиссимус предпринял несколько опасных и ненужных шагов, свидетельствующих о готовности вступить в войну. Хотя в Андае Франко и вызвал разочарование немцев, их