смысла продолжать дискуссию. Гитлеру весьма не понравилась узость мышления Франко, а также и то, что он осмелился выразить сомнения в победе Германии над Англией. Однако он, очевидно, счел за лучшее не прерывать встречу и сел на место[1731].

По словам де лас Торреса, Гитлер ушел со встречи, ворча: «С этим малым дела не сделаешь» (mit diesem Kerl ist nichts zu machen)[1732]. Ясно, что, если бы Гитлер пригрозил Испании двумястами дивизиями, у него вряд ли вырвалась бы фраза, отдающая бессилием[1733]. Переговоры закончились в 18.05, и после короткого перерыва, во время которого встретились Серрано Суньер и Риббентроп, в вагоне Гитлера был дан обед. Согласно фельдмаршалу Кейтелю, успевшему поговорить с фюрером в ходе обеда, «Гитлер, весьма разочарованный отношением испанцев, был готов в любой момент прервать переговоры. Каудильо сильно раздражал его. Особенно ему не нравилась роль, которую играл Суньер, министр иностранных дел. Франко, говорил Гитлер, в кармане у Суньера»[1734].

Потом два министра иностранных дел начали составлять заключительный протокол[1735]. Примечательно: Серрано Суньер во время беседы с Риббентропом «заметил в заключение, что каудильо неточно понял некоторые конкретные вопросы, затронутые в переговорах с фюрером». В частности, он никак не мог понять, что Гитлер хочет сотрудничать с Петэном, который, по мнению Франко, изжил себя[1736]. Серрано Суньер выразил Риббентропу свое удивление новым курсом Гитлера в отношении французской Африки и сожаление по поводу того, что «это сделает неосуществимыми большинство притязаний Испании». Тем не менее в соответствии с высказанными ранее пожеланиями Франко он согласился подписать секретный протокол. В письменном соглашении не была удовлетворена также просьба об изменении пиренейской границы, в результате чего французская Каталония отошла бы к Испании[1737].

До завершения переговоров документ не был закончен. Неизвестно, о чем беседовали каудильо и фюрер, пока их министры вели переговоры, но кажется, в отсутствие Риббентропа, Гитлеру удалось снова оживить энтузиазм Франко в отношении Третьего рейха. При расставании каудильо взволнованно заявил о своей преданности Оси: «Несмотря на сказанное мною, если придет день, когда у Германии действительно возникнет необходимость во мне, я безоговорочно встану на ее сторону, не выдвигая никаких требований». К облегчению Сер-рано Суньера, германский переводчик не стал переводить этого, сочтя слова Франко формальной любезностью[1738].

В том, что сказал каудильо Серрано Суньеру после окончания переговоров, проявились наивность и алчность: «Невыносимые люди; они хотят, чтобы мы воевали, ничего не получив взамен; им нельзя доверять, если в том, что мы подпишем, они официально не возьмут на себя четкие обязательства предоставить нам те территории, которые, как я объяснил, по праву принадлежат нам. На иных условиях мы сейчас в войну не вступим. Эта новая жертва будет оправданной лишь в том случае, если они по взаимной договоренности предоставят нам то, что станет основой нашей империи. Не взяв на себя официальных обязательств сейчас, после победы, они не дадут нам ничего»[1739]. Более всего поражает в тираде Франко его подспудная вера в значимость «официальных обязательств» со стороны Гитлера. Это заявление и весь ход переговоров делают бессмысленными позднейшие утверждения Франко и Серрано Суньера о том, что они держали фюрера на расстоянии. Их решимость была направлена не на сохранение нейтралитета, а на создание основы колониальной империи. Им повезло, что Гитлер, связанный другими обязательствами, не мог удовлетворить их имперские амбиции. Так что нейтралитет стал для них в некотором роде утешительным призом.

После окончания встречи, когда поезд Франко наконец тронулся, его так дернуло, что каудильо чуть не упал на площадке, но генерал Москардо поддержал его. Всю дорогу до Сан-Себастьяна шел сильный дождь, и крыши вагонов прозванного «перерывом в общественных работах» старого поезда, которым пользовался еще Альфонс XIII, протекали; на Франко и Серрано Суньера капало[1740]. По возвращении в Паласио-де-Айете каудильо и его свояк с двух до трех ночи работали над текстом протокола. Текст, заранее подготовленный немцами, призывал Испанию вступить в войну, когда рейх сочтет это необходимым. Франко и куньядиссимус пытались найти менее жесткую формулировку, которая оставила бы им место для торга. Перед рассветом появился генерал Эухенио Эспиноса де лос Монтерос, испанский посол в Германии, и сообщил, что немцы проявляют нетерпение. Текст отправили с ним в Андай. Риббентроп отказался принять мелкие поправки к протоколу, но Серрано Суньер утаил это от Франко[1741]. Несмотря на всю туманность формулировок, протокол содержал официальное обязательство Испании вступить в войну на стороне Германии[1742].

Геббельс записал в своем дневнике о переговорах в Андае: «Фюрер провел запланированную встречу с Франко. Меня информировали по телефону, что все прошло гладко. Согласно информации, Испания прочно наша. У Черчилля плохие времена»[1743]. Не один Геббельс получил такой телефонный звонок. Риббентроп, позвонив Чано, также выразил удовлетворение встречей[1744]. Обе эти оценки вполне согласуются с тем фактом, что эта поездка Гитлера носила разведывательный характер: он хотел сопоставить позиции Франко и Петэна. Каудильо продемонстрировал полную лояльность к Оси, хотя и оставил за собой право выбрать время вступления Испании в войну. Дипкорпус охватила паника, а португальское посольство стали бомбить просьбами о въездных визах[1745]. Лишь потом, когда вступление Испании в войну было положено в долгий ящик, Гитлер пришел к выводу, что встреча была явным провалом.

Но и на тот момент фюрер не получил удовольствия от встречи с Франко. Проведя девять часов в обществе каудильо, Гитлер потом говорил Муссолини: «Я предпочел бы выдернуть три-четыре зуба, чем еще раз пройти через это»[1746]. Гитлера и Риббентропа раздражало, что Франко, забыв о необходимости для Германии поддерживать нормальные отношения с правительством Виши, без умолку твердил о своих чрезмерных, по мнению обоих, имперских притязаниях. По пути из Андая Риббентроп якобы отпустил в адрес Серрано Суньера слово «иезуит», а Франко назвал «неблагодарным трусом»[1747]. Риббентропа вывела из себя встреча с Серрано Суньером, который «часто обнаруживал неполное понимание того, что реализация испанских притязаний зависит исключительно от военного успеха держав Оси, а посему эти притязания следует подчинить политике Оси, направленной на достижение конечной победы»[1748]. Полковник Герхард Энгель, адъютант Гитлера, говорил, что фюрер, разозленный (wuetend) андайской встречей, ругал «иезуитскую свинью» и «неуместную испанскую гордость»[1749].

Эти презрительные замечания цитировались франкистской пропагандой и самим Серрано Суньером как доказательство того, будто Гитлера и Риббентропа, возмущенных искусной риторикой Франко и его свояка, осадивших немцев, чуть не хватил удар. На самом деле утверждения, что в Андае Франко