заметим, что и накануне реформы 1861 г. лишь около 3 % всех помещиков Европейской части России прибегали к усовершенствованию методов хозяйствования. Остальные предпочитали сохранять традиционные методы. Получаемый с имений доход целиком шел на удовлетворение потребительских нужд душевладельца. Рационализация хозяйства не могла получить широкое распространение в условиях господства крепостного строя, обрекавшего сельского труженика на применение примитивных орудий производства и дeдoвcкиx способов ведения хозяйства, не требующих дополнительных затрат труда и финансов. Крепостной крестьянин был глух к новшествам, сознавая, что они влекут за собой лишь дальнейший рост повинностей.

В силу этого, как показывает Л. В. Милов, на огромных пространствах российского Нечерноземья, оказывавшего решающее влияние на развитие не только экономики, но и всего российского общества и государства, сельское хозяйство во второй половине XVIII в. было убыточным, своего хлеба во многих уездах хватало лишь на 6–8 месяцев в году. В 80-е гг. расходы средней крестьянской семьи из четырех человек составляли 26 руб. в год, а реальный доход её не превышал 6—l0 руб. Не в последнюю очередь это объяснялось тем, что «сидевшие» на Божьей земле (а не на своей собственной) крестьяне психологически не были готовы, пишет Б. Н. Миронов вслед за французским историком Ф. Броделем, к «трудовым подвигам» и большей частью удовлетворялись минималистскими материальными потребностями. Поэтому приходилось либо жить впроголодь (что случалось нередко), либо промышлять на стороне, вне сферы сельского хозяйства, там, где выгоднее условия труда и выше его оплата. Отсюда развитие различного рода крестьянских промыслов и небывалый рост отходничества: в конце века практически каждый третий взрослый мужчина деревни после окончания сельскохозяйственных работ уходил на заработки.

В свою очередь правительство, понимая необходимость обеспечения жизнедеятельности огромной массы крестьянского населения, посредством законодательства поощряло его вовлечение в торгово-промышленную деятельность. Однако отвлечение значительной части помещичьего крестьянства Нечерноземья в сферу промысловой деятельности, промышленность и торговлю грозило спадом в развитии земледелия. Избежать этого можно было одним путем – внеэкономическим принуждением. Увеличение оброчных и барщинных повинностей в пользу помещика свидетельствовало об ужесточении крепостнического режима. Произволу помещиков способствовала нерегламентированность законом размеров повинностей. Нравственность душевладельца и его материальные запросы также играли немаловажную роль в его отношении к крепостным. Помещичьи крестьяне, отмечал граф Сегюр, «достойны сожаления, потому что их участь зависит от изменчивой судьбы, которая по своему произволу подчиняет их хорошему и дурному владельцу». Но в любом случае помещик, чье благополучие строилось на труде крестьян, не был заинтересован в их разорении и старался поддерживать их платежеспособность.

Вместе с тем не все помещичьи крестьяне находились в бедственном положении. Сегюр, сопровождавший Екатерину во время её путешествия в Крым в 1787 г., писал, что «внутренние области империи в плодородной местности и под благотворным правлением Екатерины ежегодно обогащались более и более, и потому здесь похвалы Екатерине были искренни; императрицу встречали как мать; народ, который она защищала от злоупотреблений господской власти, выражал восторг свой, внушенный ему единственно чувством признательности».

Что касается крестьян государственных и дворцовых, а также экономических (бывших монастырских), то они жили в большем достатке, чем владельческие крестьяне, пределом мечтаний которых был переход под юрисдикцию казенного ведомства. К тому же они не подвергались тем нравственным унижениям, которые приходилось терпеть помещичьим крестьянам. Даже в последние десятилетия XVIII в. столичные газеты пестрели не вызывавшими осуждения в обществе объявлениями о продаже крепостных крестьян поодиночке и семьями, об отдаче их в услужение на время. В помещичьих имениях наказать крепостного розгами, батогами, плетьми, посадить в цепях и колодках на хлеб и воду было делом обыденным. К таким наказаниям прибегали и военачальник А. В. Суворов, и ученый агроном А. Т. Болотов, и поэт Г. Р. Державин, и писатель и историк князь М. М. Щербатов, и многие другие образованнейшие люди эпохи, становясь, по существу, в один ряд с Салтычихой. И это являлось нормой. Мало что изменилось и после освобождения дворян от обязательной службы, когда владение крепостными душами потеряло державное и моральное обоснование: дворянин служит царю, крестьяне – помещику, обеспечивая его материальные затраты на царскую службу.

Почему же помещики не выпускали кнут из своих рук? Да по той причине, что «право телесного наказания не только по закону составляло существенную принадлежность крепостного права, но и вследствие существующих понятий того времени считалось совершенно необходимым для поддержания власти и крепостных отношений. Современное той жизни понятие… иначе не признавало власти». Даже многие просвещенные представители XVIII в. воспринимали как само собой разумеющееся существование и принудительного труда, и насилия. Сама же готовность помещичьих крестьян к подчинению только грубой силе, отмечал крупнейший русский историк А. П. Заблоцкий-Десятовский, была следствием отсутствия у них «понятия личности».

Екатерина II, не раз заявлявшая, что «крестьяне те же люди, что и мы», ограничивалась лишь порицанием помещиков за чрезмерную горячность в истязании крестьян, призывая их только к церковному покаянию. В своей продворянской политике императрица была весьма последовательна, облагодетельствовав дворян всеми доступными привилегиями, последней из которых стало предоставление им Жалованной грамотой 1785 г. права собственности и на недра принадлежавших им земель. В сознании и деятельности императрицы просветительские принципы и идеи легко уживались с крепостничеством, мерами по его укреплению. Исследователи объясняют подобную двойственность постоянным страхом императрицы «за судьбу своей короны», её «опасениями сменить покои роскошного дворца на келью какого-нибудь отдаленного монастыря». Действительно, Екатерина II была хорошо осведомлена об истинном положении помещичьих крестьян, которое, как она не раз писала, «таково критическое», что «бунт всех крепостных деревень воспоследует». Тем не менее предпринять что-либо для его предотвращения и вразумления дворян не решилась, ибо «бунт» дворян, насмерть стоявших за сохранение прав на владение крестьянами, «был для Екатерины опаснее бунта крестьян».

Екатерининская эпха оставила заметный след в промышленном развитии России. Так, за четыре десятилетия (1760–1800) выплавка чугуна с 3663 тыс. пудов увеличилась до 9908 тыс., или в 2,7 раза. Россия по этому показателю вышла на первое место в мире. За этот же срок число домен выросло с 62 до 111. Рост металлургического производства был вызван возросшим спросом на железо на мировом рынке.

Зарубежный спрос на качественное российское полотно и парусину привел к росту числа парусно-полотняных мануфактур и особенно предприятий в хлопчатобумажной промышленности: если в конце 60-х гг. их было 85 и 7 соответственно, то в 1799 г. уже 318 и 249. Всего к концу XVIII в. в стране насчитывалось 1200 крупных предприятий (в 1767 г. их было 663).

Относительно рабочей силы отметим, что в металлургии применялся почти исключительно принудительный труд. Высока была его доля и в работавшем на казну суконном производстве, где большей частью мануфактур владели дворяне. Наемный труд преобладал в шелковой и хлопчатобумажной промышленности, а также на основанных после 1762 г. парусно-полотняных и суконных купеческих предприятиях.

Рост экономического развития страны отражает и увеличившийся экспорт товаров. Если в 1760 г. общая сумма экспорта составляла 13 886 тыс. руб., то в 1790 г. –