Екатерины поддерживали её деятельность, не давали ей ни на минуту упасть духом, и эта-то невозможность ни на минуту сойти нравственно с высоты занятого ею положения и упрочила её власть; затруднения всегда заставали Екатерину на ее месте, в царственном положении и достойною этого положения, потому затруднения и преодолевались». Глубина и проницательность мысли, необычайное трудолюбие, постоянное стремление к самосовершенствованию – все эти качества, столь важные для политического и государственного деятеля, были присущи Екатерине II.

Современники екатерининского века подчеркивают, что в основе устремлений и действий императрицы была забота о благе государства, путь к которому, в ее представлении, лежал через торжество разумных законов, просвещение общества, воспитание добрых нравов и законопослушание. Главное же средство и надежная гарантия успеха реформаторских начинаний виделись Екатерине в неограниченной самодержавной власти монарха, который всегда, повсюду и во всем направляет общество на верный путь. Именно Екатерина II впервые четко определила «просвещенное» понимание этой основной функции самодержца – направлять не силой, угрозами и чередой наказаний, а убеждением, внедрением в сознание людей необходимости объединения усилий всех сословий в достижении «общего блага», общественного спокойствия, прочной стабильности. При этом она последовательно руководствовалась важнейшим принципом: «Никогда ничего не делать без правил и без причины, не руководствоваться предрассудками, уважать веру, но никак не давать ей влияния на государственные дела, изгонять из Совета все, что отзывается фанатизмом, извлекать наибольшую по возможности выгоду из всякого положения для блага общественного». Достичь последнего невозможно без должного порядка, именно благодаря которому «государство стоит на прочных основаниях и не может пасть».

Многие упрекали Екатерину II в честолюбии, которым она якобы была наделена сверх всякой меры. Как пишет В. О. Ключевский, «сердце Екатерины никогда не ложилось поперек дороги её честолюбию». Но факты свидетельствуют об обратном. Так, открытие в 1782 г. памятника Петру Великому в Северной столице навело особо ретивых льстецов на мысль о сооружении такового и ей самой. Реакция Екатерины была однозначной: «Я не хочу памятника… с моего ведома, конечно, это не будет исполнено». И в этом не было ни двуличия, ни притворства – при жизни ей не было воздвигнуто ни одного памятника. Стоит напомнить и об отвергнутой Екатериной II в 1780 г. инициативе Сената о «поднесении» ей титула «Великая». (Первый раз она отказалась принять этот титул от депутатов Уложенной комиссии 1767 г., назвав такие намерения «уполномоченных Земли русской» «глупостями».)

Вчитываясь в откровения императрицы, осмысливая её далеко не ординарные суждения, искренние отзывы современников и сподвижников, приходишь к заключению, что она сумела избежать искушения лестью. Когда же ей приходилось узнавать о себе и своих делах самые разноречивые мнения, она испытывала непоказное недоумение и взывала к своему «духовнику» Гримму: «Послушайте, вы судите обо мне настолько же хорошо, насколько другие худо; кому же верить? Я возьму середину: буду думать, что я занимаю не первое место, но и не последнее в каком бы то ни было из веков». Екатерина II имела право на такое заявление. Пожалуй, можно утверждать, что никогда она не произносила Я без понимания того, что за ней – вся Россия. Когда, например, после заключения мира в Русско-шведской войне 1790 г. Г. А. Потёмкин в искреннем порыве поздравил императрицу «с плодом неустрашимой твоей твердости», она без ложной скромности так оценила свое место в этом событии: «…Русская императрица, у которой за спиной 16 тыс. верст, войска, в продолжении целого столетия привыкшие побеждать, полководцы отличаются дарованиями, а офицеры и солдаты – храбростью и верностью, не может без унижения своего достоинства не выказывать «неустрашимой твердости».

Фридрих II, имея в виду и Екатерину II, как-то сказал, что честолюбие и слава суть потаенные пружины поступков и действий государей. К этому надо добавить и стремление Екатерины к самоутверждению в силу особой её политической судьбы и незаконного восшествия на престол, о чем она, думается, никогда не забывала. Об этом, в частности, говорит её почти клятвенная запись: «Я желаю и хочу лишь блага той стране, в которую привел меня Господь; Он мне в том свидетель. Слава страны – создает мою славу. Вот мое правило, я буду счастлива, если мои мысли могут тому способствовать».

Особого разговора заслуживает тема фаворитизма. Здесь лишь заметим, что фаворитизм в России мало чем отличался от своих аналогов в других странах с автократическими режимами. Но при Екатерине была и одна существенная особенность: со всеми обласканными императрицей фаворитами она расставалась всегда по-доброму, даже если они в чем-то не оправдывали её ожидания или даже предавали ее. Когда же они заслуживали похвал, то восторгам не было предела: «Ах, что за светлая голова у этого человека! Он умнее меня, и все, что он ни делал, было глубоко обдумано». Смерть светлейшего князя императрица восприняла как тяжкий удар судьбы. «Вы не можете себе представить, – писала она Гримму, – как я огорчена. Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца: цели его всегда были направлены к великому… Им никто не управлял, но сам он государственный человек: умел дать хороший совет, умел его выполнить… у него был смелый ум, смелая душа, смелое сердце… князь Потёмкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать… Заменить его невозможно».

Причины расцвета фаворитизма при Екатерине II можно пытаться объяснить слабостью женской натуры. Но надо иметь в виду, что не всегда она сама давала повод для разрыва: с Потёмкиным они не могли быть всегда вместе из-за взрывного характера князя, да и дела на Юге страны требовали его постоянного пребывания там. Корсаков был застигнут императрицей в объятиях её ближайшей подруги – графини Брюс, Ланской умер в зените фавора, Мамонов скрытно от нее завел роман с одной из фрейлин и т. д. С другой стороны, она, по собственному её признанию, органически не переносила женского общества и отсутствия рядом крепкой мужской руки, мужчины, способного к сопереживанию, к ободряющей поддержке, реальной помощи. Ей нужны были твердая мужская воля, логический мужской ум. Так, когда Потёмкин был в Крыму, то в своих письмах из Петербурга «колеблющаяся без поддержки» князя императрица и впрямь пишет, что без него как без рук, и требует скорейшего его возвращения, ибо долгое отсутствие князя вызывает неустройство в государственных делах. Так оно, вероятно, и было на самом деле, но укажем на одно существенное обстоятельство, отмечаемое иностранцами, в разное время побывавшими при дворе и внимательно наблюдавшими за всем, что происходило в окружении императрицы. К примеру, французский волонтер Рожер Дамб уверенно пишет, что императрица сама всегда «точно определяла степень доверия в решении тех или иных дел фаворитами: они увлекали её за собой в решениях данного дня, но никогда не руководили ею