быть, она и сейчас больна, принимая болезнь за жестокую любовь к неизбежному позору?..

– Повернись.

Он продолжал сидеть, рассматривая её. По сузившимся глазам было непонятно, нравится ли ему то, что он видит. Живя в Обители, Пенни не раз стояла вот так же перед зеркалом и пристально разглядывала своё тело, представляя себя мужчиной и думая, чем может его увлечь. Нельзя сказать, чтобы она себе нравилась. Бёдра слишком узкие. Не то, что у большинства девушек, которых она видела в бане. Среди них были полные и нежные, вот их-то и хотелось обнять и прижать к себе, а у неё ко всему прочему худые и какие-то слишком сильные ноги, хотя и длинные, но такие ноги всё же лучше иметь юноше. Как и плечи, которые при её росте как раз могли бы быть поуже. Спасали только высокие груди, уже вполне округлые и упругие, не то подруги в бане наверняка стали бы стесняться её как мальчика.

Она подняла руки и хотела распустить волосы, забыв, что после неудавшегося жертвоприношения они и так распущены. Ему это движение явно понравилось, потому что он поманил её к себе пальцем. Подчиняясь уже даже не чувству, а какому-то инстинкту, Пенни, не опуская рук, сделала шаг навстречу, но потом испугалась своей дерзости, медленно опустилась на четвереньки и подползла к его ногам как большая белая кошка. Он принял игру и легонько отпихнул её босой подошвой. Она отпрянула, но сразу же вернулась обратно и прижалась к его ноге щекой.

Если бы кто-нибудь ещё вчера, ещё сегодня утром сказал ей, что она будет так бесстыдно и сладострастно пресмыкаться перед дикарём, своим врагом, врагом её народа, она бы только брезгливо пожала плечами. Шеважа существовали где-то там, за деревьями, они были трусами, жестокими, но трусами, их следовало бояться, но лишь настолько, чтобы не бояться убивать, когда предоставляется случай, они хуже животных, и им нет места в Торлоне. Пожалуй, она не думала о них вовсе, вспоминая лишь тогда, когда они с бабушкой отправлялись к ближайшей опушке леса за хворостом или когда сосед брёл туда же с сыновьями на охоту. Тем более ей никогда не приходило в голову, что шеважа живут своей дикарской жизнью, что у них есть семьи и дети, особый уклад, странные жилища на деревьях, и вожди с такими красивыми, огрубевшими ногами.

Она не видела, удивлён ли он её поведением, но по тому, что он не убрал ногу, поняла, что ему эта игра нравится. Не смея прикоснуться к ноге рукой, она наклонилась ещё ниже и стала покрывать твёрдый, пахнущий кожей сапога подъём медленными поцелуями. Нога едва заметно задрожала, сильные, волосатые пальцы приподнялись, и она решила, что виной тому её волосы, опережавшие губы и щекочущие пятку. Пенни откинула их за шею, посмотрела снизу вверх на того, кто терпеливо позволял ей получать это удовольствие, и лизнула кончик большого пальца.

Гел что-то резко крикнул. Пенни так увлеклась, что не заметила, как полог позади неё снова раздвинулся, и в проём втиснулась голоса и плечо его помощника, Зорка. Отступать и прятаться было поздно, и Зорк сказал то, ради чего пришёл:

– Виноватые наказаны.

Гел вперился в него помутневшим взглядом. Он никого не предупреждал, чтобы ему не мешали, а Зорк вообще мог являться к нему в любое время дня и ночи. Он не раз становился свидетелем его любовных утех с проклятой беглянкой Жагой, но сейчас Гел предпочёл бы, чтобы их с пленницей оставили в покое. О такой игрушке он мог только мечтать. Жага становилась перед ним на колени лишь в особых случаях, ей больше нравилось повелевать им, своим вождем, и он уступал, хотя в тайне мечтал не просто о соблазнительной любовнице, на которую бы заглядывались другие воины клана, а о красивом и преданном животном, не знающем устали в стремлении ему нравиться. До Жаги у него было нечто подобное, но та девушка быстро ему надоела, да и внешность её оставляла желать лучшего.

– Усиль охрану и собери самых опытных лазутчиков.

– Прямо сейчас? – удивился Зорк, не решаясь отвести глаз от напряжённого лица Гела и посмотреть на пленницу.

– Нет, конечно. К утру. Нам надо знать, что происходит у илюли. Если сведения, которые я получил, верны, будем точить стрелы.

– Сейчас? Зимой?

– Если ты этого не ожидаешь, то они тем более. Да, зимой. Второго такого случая у нас может не быть. Утром я скажу, как мы поступим.

– Пусть ночь подарит нам день.

– Пусть.

Зорк исчез. Кроме него, сюда больше никто не сунется. Главное, чтобы держал язык за зубами о том, что видел. Гелу почему-то не хотелось, чтобы в клане узнали, что голая пленница целует ему ноги. В глазах соплеменников это должно было возвысить его ещё сильнее, любая победа над илюли, любое их унижение становилось для Тикали праздником, но именно сейчас Гел предпочёл бы поменьше посторонних глаз и ушей. Пожалел бедняжку? Он едва её знал, хотя был не прочь узнать поближе. Подумал о том, что об этом может пронюхать другой пленник, её сородич и наверняка близкий друг? Гелу не престало бояться чьей-то мести. Если бы он оглядывался назад и испытывал страх или угрызения совести, то никогда бы не стал тем, кем стал.

Язык у девушки был тёплым и мокрым. При свете Огня пальцы у него на ноге влажно сверкали. Неужели ей самой это нравится? Интересно, если бы он не снял сапоги, стала бы она с таким же рвением ласкать ему подошвы? Гури уверял, что она ещё не женщина. Что бы он сказал, увидев её сейчас?

– Сколько у тебя было мужчин?

Она подняла на него совсем детское удивлённое лицо.

– Ни одного, мой господин…

– А если я проверю и обнаружу, что ты меня обманываешь?

– Как вам угодно…

Он молча приблизил к её губам указательный палец. Продолжая робко смотреть ему в глаза, она понятливо взяла палец в рот и стала посасывать. Язык совсем маленький, но бойкий.

– Ты хочешь остаться у меня?

Она ответила не сразу. Выпустила палец и задумчиво рассматривала по-прежнему протянутую руку. Прижалась к ней горящей щекой.

– Да, мой господин…

– А что скажет твой… друг?

– Пощадите его.

– Он мне не нужен. Может убираться. Завтра мне понадобятся воины, которые пойдут сражаться с илюли. Твой друг не пойдёт. Или ради тебя пойдёт?

– Не знаю. Он хороший воин. Но ведь и вы ради меня не стали бы убивать своих.

Её дерзость похвальна. Такой она ему нравится ещё больше. Гел поднял девушку за подбородок и оставил стоять на коленях. Помял грудь. Потрепал затвердевшие столбики сосков. Улыбнулся.

– Ты получишь то, чего хочешь, если хорошенько попросишь.

Она снова опустилась на четвереньки и долго смотрела на него, едва слышно скуля. Подбирала слова.

– Возьмите меня…

С одной стороны, ему нравилась мысль, если бы не зима, вывести её завтра поутру на прогулку, вот такую, ручную и покорную, чтобы все увидели, как он умеет завоёвывать илюли без оружия, унижать их женщин и оставлять не у дел мужчин. И чтобы Бок обязательно полюбовался. Скрежетал зубами и рвался в драку. Гел так бы, возможно, и поступил, не будь зимы. Холода не любит никто. Поэтому он пожалеет её. И ещё потому, что, с другой стороны, в ней было что-то, чем он не хотел ни с кем делиться, что хотел оставить для себя.

– Ползи за мной.

Он встал и направился к своему ложу, укрытому за стволом, в пляшущей тени Дерева. Мягкий пол казался тёплым. Никогда ещё Тикали не зимовали в таком уюте, как сейчас. Огонь был повсюду, жаркий и добрый.

Он шел не спеша, будто во сне, ощущая, как голое тело ластится у его ног. Ей тоже сейчас должно быть тепло и уютно.

Ложе представляло собой широкое кожаное полотнище, растянутое по четырём углам между самыми толстыми жердями гнезда. Оно висело тяжело, как набухшая паутина гигантского паука, но за счет этого