районы, через которые он прошёл раньше — не трущобы, но и не блестящие апартаменты элиты, обычные жилые дома для обычных людей, которые работали на фабриках, в магазинах, в сфере услуг и не могли позволить себе хирургические улучшения и яркие наряды высшего общества.

Он двигался по этому кварталу осторожно, избегая даже тех редких прохожих, которые попадались в этот час, используя дворы и проходы между зданиями, и его мозг продолжал работать над проблемой побега, перебирая варианты, отбрасывая невозможные, оценивая рискованные.

Канализация — мысль пришла как вспышка озарения, как единственно правильный ответ на вопрос, который он задавал себе последний час. Канализационные туннели пронизывали любой большой город, включая Капитолий, они были необходимы для отвода сточных вод, для поддержания иллюзии чистоты на улицах, и они вели везде — в том числе в промышленные районы, в том числе к железнодорожным узлам. Под землёй не было камер наблюдения, не было прожекторов с летающих машин, не было патрулей миротворцев — по крайней мере, не в таком количестве, как на поверхности.

Ему нужно было найти люк, спуститься вниз и продолжить путь там, где его не будут искать.

Он нашёл подходящий люк через пятнадцать минут блуждания по дворам и закоулкам — точнее, он буквально споткнулся о крышку, которая была чуть приподнята над уровнем земли из-за просевшего асфальта, в тёмном углу какого-то заброшенного двора, где не было фонарей и откуда не было видно неба сквозь нависающие балконы и пожарные лестницы.

Он подцепил тяжёлую чугунную крышку пальцами, напрягая мышцы, которые уже начинали протестовать против бесконечных нагрузок этой ночи, сдвинул её в сторону, и запах ударил ему в лицо — тяжёлый, густой, состоящий из гнили, нечистот и разложения, всего того, что Капитолий прятал под своими сверкающими улицами, всей той грязи, которую не показывали в официальных трансляциях.

Ему оставалось только спуститься по металлическим скобам, вмурованным в стену колодца, в темноту, которая пахла смертью, стащив крышку обратно на место над головой, чтобы не оставлять следов, и темнота поглотила его — полная, абсолютная, лишённая даже намёка на свет.

Он включил тактический фонарик, закреплённый на стволе винтовки, — слабый луч едва пробивал окружающий мрак — и увидел туннель, который уходил в обоих направлениях, теряясь в темноте, обещая либо спасение, либо ещё одну ловушку.

Направо, решил он после секунды размышлений, потому что направо было примерно в сторону промышленного района, в сторону железнодорожного узла, в сторону грузовых поездов, которые могли вывезти его из этого проклятого города.

Он двинулся по туннелю, и его шаги хлюпали в какой-то жидкости, природу которой он сознательно предпочитал не анализировать, и где-то над ним — далеко, приглушённо, словно звуки из другого мира — всё ещё выли сирены, всё ещё кричали команды миротворцы, всё ещё искали человека, который уже был под землёй, уже двигался к своей цели по путям, которые они не догадались проверить.

Дальнейший отрезок пути занял около часа, он шел, поворачивая на развилках, ориентируясь по каким-то техническим знакам на стенах — буквы и цифры, которые, вероятно, обозначали районы и направления для обслуживающего персонала — и наконец увидел впереди слабый свет, который пробивался сквозь решётку очередного люка, означая, что где-то наверху была улица, фонари, поверхность.

Он подошёл к люку, прислушался — никаких голосов, никаких шагов, только отдалённый механический гул какой-то промышленной машины — и осторожно приподнял решётку, выглядывая наружу.

По всей видимости, он оказался в другом квартале — судя по виду зданий, значительно ближе к промышленной зоне, чем раньше, здесь строения были ниже, грубее, функциональнее, лишённые украшений и сверкающих вывесок развлекательных районов. Воздух пах металлом, машинным маслом, угольной пылью — запахами производства, — и где-то вдалеке, за складами и фабричными корпусами, слышался характерный гул железнодорожных путей, перестук колёс по рельсам, гудки локомотивов.

Он был значительно ближе к своей цели, чем несколько часов назад.

Пит выбрался из люка, стараясь не привлекать внимания, отряхнул с себя и своей одежды то, что налипло в канализации — грязь, какую-то слизь, ошмётки чего-то, о чём он предпочитал не думать — и огляделся. Улица была пустой — то ли из-за позднего часа, то ли из-за того, что рабочие кварталы не знали той ночной жизни, которая кипела в центре города.

Он нашёл тень — угол какого-то склада, где темнота была достаточно густой, чтобы скрыть его от случайных взглядов — и позволил себе минуту передышки, чтобы оценить своё состояние и спланировать следующий шаг. Царапина на щеке подсохла и почти перестала кровоточить, обожжённое бедро ныло, но не мешало двигаться, повреждённое плечо болело всё сильнее с каждым часом, ограничивая подвижность левой руки, но он всё ещё мог стрелять, всё ещё мог драться, всё ещё мог убивать тех, кто попытается его остановить.

Самое главное - он был все еще жив, несмотря на всё, что эта ночь бросила ему навстречу.

А еще - он был в следующем квартале, на шаг ближе к железнодорожным путям, к грузовому поезду, к побегу из города, который пытался убить его последние несколько часов.

И он собирался добраться до своей цели, чего бы это ни стоило, потому что где-то там, за горами, за дистриктами, в месте, которое называлось Тринадцатым, его ждала Китнисс, и он дал ей обещание, которое не собирался нарушать.

***

Железнодорожный узел восточного Капитолия в три часа ночи представлял собой зрелище, которое вряд ли попало бы в официальные туристические брошюры столицы — если бы такие брошюры существовали, и если бы кто-нибудь в здравом уме захотел посетить место, пропахшее машинным маслом, угольной пылью и тем особенным ароматом безнадёжности, который свойственен всем промышленным зонам мира, независимо от того, находятся они в сияющем Капитолии или в самом забытом углу Двенадцатого дистрикта.

Пит наблюдал за узлом с крыши приземистого складского здания, распластавшись на холодном металле так, чтобы его силуэт не выделялся на фоне ночного неба, и методично каталогизировал всё, что видел: три параллельных пути, на которых стояли составы с грузовыми вагонами; будку охраны у главных ворот, где двое миротворцев лениво переговаривались о чём-то, судя по жестам — о женщинах или о выпивке, двух темах, которые объединяют мужчин в форме по всему миру; сканирующую рамку, через которую проходили все вагоны перед отправлением; и расписание на электронном табло, согласно которому ближайший состав отправлялся в Шестой дистрикт через сорок семь минут.

Шестой дистрикт был не самым идеальным вариантом — транспортный узел, много миротворцев, высокая вероятность усиленных проверок после