родственников. В таком виде он не пройдёт и двух кварталов, прежде чем кто-нибудь его не узнает или вызовет патруль просто потому, что человек в крови и лохмотьях посреди ночного Капитолия — это не то, что местные жители привыкли видеть на своих чистых, сверкающих улицах.

Он прижался к стене, укрывшись в самой глубокой тени, которую смог найти, и принялся ждать с терпением хищника, который знает, что добыча рано или поздно придёт сама.

Прошло десять минут, может быть пятнадцать — он считал секунды автоматически, часть его сознания отслеживала время с точностью метронома, пока другая часть анализировала звуки улицы: голоса прохожих, шаги на мостовой, гул проезжающих машин, отдалённые сирены, которые всё ещё завывали где-то в районе крушения ховеркрафта, напоминая о том, что времени у него было не так много, как хотелось бы.

Потом он услышал то, чего ждал — шаги, одиночные, неровные, с той характерной нетвёрдостью, которая говорила о том, что их обладатель провёл вечер в компании чего-то значительно более крепкого, чем чай.

Мужчина появился в проёме подворотни — среднего роста, плотного телосложения, примерно той же комплекции, что и Пит, в тёмном пальто и брюках, которые были достаточно неброскими, чтобы сойти за рабочую одежду среднего класса, за одежду человека, который не привлекает внимания. Он шёл домой, вероятно, возвращаясь из какого-нибудь бара или клуба, и его мысли были где-то далеко — в завтрашнем похмелье, в проблемах на работе, думая о чём угодно, кроме мира, полного сбежавших трибутов и разбившихся ховеркрафтов.

Пит двигался бесшумно, отделяясь от стены как тень, которая вдруг обрела плоть и намерение.

Удар пришёлся в основание черепа — точно рассчитанный, с той силой, которая была достаточной, чтобы вырубить человека на несколько часов, но не достаточной, чтобы убить или нанести необратимые повреждения. Мужчина обмяк мгновенно, без звука, и Пит подхватил его прежде, чем тело успело удариться о землю и привлечь внимание случайных прохожих, после чего оттащил свою жертву глубже в темноту подворотни, туда, где мусорные баки создавали дополнительное укрытие от любопытных глаз.

Раздевать бессознательного человека оказалось сложнее, чем он ожидал, особенно с повреждённым плечом, которое протестовало против каждого движения вспышками боли, но через несколько минут методичной работы он облачился в тёмное пальто, которое было чуть широковато в плечах, но скрывало его фигуру достаточно хорошо, чтобы издалека сойти за обычного горожанина. Брюки подошли почти идеально, ботинки были на размер больше, чем нужно, но это было тем неудобством, с которым можно было мириться.

Он оставил мужчину в подворотне, прислонив к стене в позе, которая со стороны выглядела бы как поза пьянчужки, заснувшего по дороге домой — не самое редкое зрелище в любом городе, даже в блистательном Капитолии, где люди пили не меньше, чем в самом забытом дистрикте. Мужчина очнётся через час или два с раскалывающейся головой и без одежды, но живой, и это было больше милосердия, чем Пит мог позволить себе в большинстве ситуаций, с которыми ему приходилось сталкиваться в последнее время.

Он спрятал винтовку под пальто — неудобно, громоздко, приклад упирался в рёбра при каждом шаге, но оставить оружие было бы немыслимой глупостью — и вышел на улицу, вливаясь в редкий поток ночных прохожих.

***

Капитолий ночью оказался совершенно другим миром, не похожим на то, что Пит видел в дневных трансляциях и официальной хронике.

Он шёл по широкому проспекту, стараясь держаться естественно, имитируя походку человека, который точно знает, куда направляется, и не испытывает ни малейшей нужды торопиться. Вокруг него кипела жизнь, которая казалась почти сюрреалистичной после ада арены — даже в этот поздний час улицы были полны людей в ярких, кричащих одеждах, с волосами всех цветов радуги и лицами, изменёнными хирургами до такой степени, что они больше напоминали маски, чем человеческие черты. Эти люди смеялись, разговаривали, жили своими маленькими, беззаботными жизнями, не подозревая, что рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки, идёт человек, который несколько часов назад убил больше двадцати человек и не испытывал по этому поводу ничего, кроме холодного удовлетворения от хорошо выполненной работы.

Он держал голову слегка опущенной — достаточно, чтобы затруднить работу камерам распознавания лиц, которые, как он знал из общих сведений о технологиях Капитолия, висели на каждом углу и фонарном столбе, но не настолько низко, чтобы это выглядело подозрительно или привлекало внимание. Его лицо было относительно чистым — он вытер кровь рукавом, пока переодевался в подворотне, — и в тусклом, рассеянном свете уличных фонарей царапина от стрелы на виске была почти незаметна, сливаясь с тенями.

Он прошёл мимо группы молодых людей, которые обсуждали что-то с той преувеличенной оживлённостью, которая приходит после нескольких коктейлей, и один из них, парень с ярко-зелёными волосами и замысловатой татуировкой, обвивающей шею как экзотическая змея, бросил на Пита взгляд — быстрый, оценивающий, скользящий — и отвернулся, потеряв интерес к невзрачному прохожему в тёмном пальто.

Пит продолжал идти, и его мозг работал параллельно движению, анализируя ситуацию, перебирая варианты, просчитывая вероятности, как шахматист, который видит доску на много ходов вперёд.

Ему нужно было выбраться из Капитолия — это было очевидно, это было первоочередной задачей, от решения которой зависело всё остальное, — но как именно он мог это сделать? Город был изолирован от остального Панема самой географией и десятилетиями параноидальной политики безопасности — окружён горами, защищён военными постами на каждом перевале, контролируем на каждом входе и выходе системами, которые фиксировали каждое лицо, каждый транспорт, каждое движение. Воздушный путь отпадал сразу — у него не было доступа к летательным аппаратам, и после крушения ховеркрафта каждый корабль в небе над Капитолием будет под таким пристальным наблюдением, что муха не пролетит незамеченной. Дороги были не лучше — блокпосты на каждом выезде из города, обязательная проверка документов, сканирование лиц, которое мгновенно выдаст его, как только он приблизится к контрольной точке.

Оставался один вариант, который имел хоть какой-то шанс на успех, и этот вариант был связан с грузовыми поездами.

Поезда ежедневно курсировали между Капитолием и дистриктами, перевозя товары, сырьё, материалы, всё то, что поддерживало паразитическое существование столицы за счёт труда остальной страны. Эти поезда проверялись, конечно — было бы наивно думать иначе, — но не так тщательно, как пассажирские составы, потому что кому придёт в голову прятаться среди ящиков с продовольствием или контейнеров с углём и рудой чтобы выбраться из Капитолия? Грузы сканировались на предмет контрабанды и взрывчатки, но живого человека, который знает, как