— Первый корабль?

— Уже далеко, они не догонят. Но мы... — она не закончила, потому что в этот момент первая ракета прошла мимо них, разминувшись с корпусом на несколько метров.

Пилот бросила ховеркрафт в резкий маневр уклонения, и Пит схватился за поручень, чувствуя, как перегрузка вдавливает его в сиденье. Вторая ракета взорвалась где-то позади, и корабль тряхнуло так сильно, что на мгновение показалось, будто они разваливаются в воздухе.

— Двигатель горит! — пилот кричала, её руки метались по панели управления. — Мы теряем высоту!

Пит посмотрел в иллюминатор и увидел внизу город — не джунгли, не леса, а город, с огнями, с улицами, с высотными зданиями, которые тянулись к небу как пальцы гиганта.

— Где мы? — он спросил.

— Капитолий, — пилот ответила, и её голос был горьким. — Восточный район, мы не дотянули даже до границы.

Третья ракета попала в правый двигатель, и ховеркрафт дёрнулся, накренился, и начал падать — не камнем, а по длинной, пологой дуге, как раненая птица, которая ещё пытается лететь, но уже знает, что обречена.

— Нужно прыгать, — Пит сказал, оглядывая грузовой отсек в поисках парашюта или чего-то похожего.

— Парашютов нет, — пилот сказала, и её голос был странно спокойным, спокойствием человека, который принял неизбежное. — Эвакуационный люк слева, но высота слишком большая.

Пит подошёл к люку, открыл его и посмотрел вниз — они были метрах в ста над землёй, может больше, и снижались быстро, но всё ещё слишком высоко для прыжка, который можно было бы пережить.

— Снижаемся, — он сказал, — как низко ты можешь опустить эту штуку?

— Я... — пилот начала, но ховеркрафт тряхнуло снова, и панель управления брызнула искрами. — Автопилот вышел из строя, я теряю контроль!

Пит смотрел вниз, считая секунды, оценивая скорость снижения, расстояние до земли, и что-то в его голове — что-то холодное, расчётливое, что-то, что было Джоном Уиком — производило вычисления, которые его сознательный разум не мог бы сделать.

Шестьдесят метров.

Пятьдесят.

Сорок.

— Прыгай! — пилот закричала. — Я попробую посадить её, но если не получится...

— А ты? — он спросил, хотя уже знал ответ.

— Кто-то должен держать штурвал, — она улыбнулась, и её улыбка была печальной и храброй одновременно. — Иди, солдат. Найди своих. Закончи то, что начал.

Тридцать метров.

Двадцать пять.

Подождав еще немного, и доверившись инстинктам, Пит прыгнул.

VI

Падение было долгим и коротким одновременно — растянутым до бесконечности в его восприятии, где каждая секунда была вечностью, и мгновенным в реальном времени, где всё закончилось быстрее, чем можно было бы моргнуть.

Он сгруппировался в воздухе — инстинктивно, автоматически — и приземлился на крышу какого-то здания, которое оказалось на несколько метров ниже, чем уровень, с которого он прыгнул. Удар был жёстким, болезненным, и он перекатился, гася инерцию, и что-то в его плече хрустнуло — не сломалось, но определённо повредилось, — и боль прострелила руку от плеча до кончиков пальцев.

Он лежал на крыше, глядя в небо, и видел, как ховеркрафт — уже далеко, уже низко — врезался в здание в нескольких кварталах от него.

Взрыв был впечатляющим — огненный шар, который осветил ночное небо Капитолия, который отразился в тысячах окон, который, наверное, был виден с другого конца города. Обломки разлетелись во все стороны, и звук достиг его через пару секунд — грохот, который отозвался в груди как удар барабана.

Пилот. Он даже не узнал её имени.

Пит закрыл глаза на мгновение, позволяя себе одну секунду — только одну — чтобы отдать дань памяти женщине, которая пожертвовала собой, чтобы дать ему шанс.

Потом он открыл глаза и сел, осматривая своё положение.

Он был на крыше жилого здания, судя по архитектуре — среднего класса, не богатые апартаменты элиты, но и не трущобы. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулся Капитолий — огни, башни, улицы, которые он видел только на экранах, которые знал только из трансляций Игр и официальной пропаганды.

Он был один.

В сердце вражеской территории.

Без союзников.

Без связи.

С повреждённым плечом и винтовкой, в которой оставалось — он проверил магазин — восемь патронов.

Где-то вдалеке завыли сирены — много сирен, приближающихся со всех сторон, и Пит понимал, что взрыв ховеркрафта привлёк внимание, что скоро здесь будут миротворцы, что его будут искать, что весь Капитолий превратится в одну большую охоту на него.

Он встал, проверил плечо — подвижность ограничена, боль при движении, но работает, — и подошёл к краю крыши, глядя вниз на улицу, где уже начинали появляться люди, привлечённые взрывом, где уже мелькали огни приближающихся патрульных машин.

Ему нужно было уходить, и уходить быстро.

Ему нужно было найти способ выбраться из Капитолия — города, который он не знал, в котором каждый житель был потенциальным врагом, в котором камеры наблюдения висели на каждом углу.

Ему нужно было выжить достаточно долго, чтобы сдержать обещание, которое он дал Китнисс.

Я найду тебя.

Пит Мелларк спустился с крыши по пожарной лестнице, растворяясь в тенях ночного Капитолия, и город принял его — равнодушный, сверкающий, смертельно опасный.

Охота началась. И на этот раз он был добычей. Но добычей, которая умела кусаться. Настала пора вспомнить тот этап жизни Джона, в котором его объявили Экскоммуникадо.

Глава 18

Пожарная лестница была старой — из тех, что строили ещё до того, как Капитолий стал сверкающим храмом показного богатства — и ржавчина на перекладинах оставляла коричневые следы на ладонях Пита, пока он спускался вниз. Он старался двигаться бесшумно, несмотря на боль в повреждённом плече, которая вспыхивала с каждым движением как напоминание о том, что человеческое тело имеет свои пределы.

Достигнув земли он оказался в узкой подворотне между двумя зданиями — тёмной, грязной, пахнущей мусором и чем-то кислым, что он предпочёл не идентифицировать, — и эта темнота и грязь были именно тем, что ему нужно, потому что тёмные и грязные места означали меньше камер, меньше внимания, а следовательно – меньше шансов быть замеченным теми, кто уже наверняка искал его по всему городу.

Его одежда была проблемой, и он понял это, едва посмотрев на себя — мокрая, порванная форма трибута, забрызганная кровью миротворцев, слишком узнаваемая, слишком очевидная для города, где каждый второй житель смотрел Голодные игры и знал его лицо лучше, чем лица собственных