вызвать подкрепление, чем умереть на этой площади, и Пит позволил ему сделать три шага в сторону ближайшего переулка, прежде чем одиночный выстрел в спину, между лопатками, опрокинул его лицом на брусчатку, и ещё один — в затылок — гарантировал, что он уже никогда не встанет и не расскажет товарищам, что видел.

Четвёртый и пятый открыли огонь одновременно, скоординированно, пытаясь прижать его к фонтану перекрёстным огнём, и Пит нырнул за поваленную декоративную скамейку, чувствуя, как пули свистят над головой, как одна из них обжигает щёку, оставляя ещё одну кровоточащую полосу рядом с царапиной от стрелы. Он перекатился влево, потом вправо, потом снова влево, меняя позицию каждую секунду, не давая стрелкам взять прицел и предугадать его следующее движение, и когда четвёртый высунулся из-за своего укрытия, перезарядив опустевший магазин, пуля Пита нашла его глаз — единственное полностью открытое место на лице под забралом шлема, — и он упал, даже не успев понять, что умер.

Пятый запаниковал при виде того, как его товарищ рухнул с дырой вместо глаза, и его выстрелы стали дикими, неприцельными, беспорядочно разлетающимися во все стороны, и Пит поднялся в полный рост, спокойно, почти лениво прицелился и выстрелил трижды — грудь, грудь, голова — с той методичностью, с которой пекарь режет хлеб на ровные ломти.

Площадь опустела, если не считать пяти тел в белой броне, которые лежали в лужах собственной крови, и одного человека, который шёл через это поле боя, перезаряжая оружие на ходу и высматривая следующий путь отступления.

***

Бар, в который Пит ворвался несколько минут спустя, назывался «Голодная Сойка» — ирония названия была настолько очевидной и настолько неуместной, что он мог бы оценить её по достоинству в любой другой ситуации, — и его дверь вылетела внутрь от удара плечом, когда он влетел внутрь, преследуемый ещё одной группой миротворцев, которые буквально наступали ему на пятки.

Посетители бара закричали — мужчины и женщины в ярких нарядах, с коктейлями в руках, с лицами, изменёнными хирургами до такой степени, что они напоминали персонажей из детских кошмаров, — и бросились в разные стороны, опрокидывая столы и стулья, создавая хаос из того, что секунду назад было упорядоченным пространством развлекательного заведения. Пит использовал этот хаос, ныряя между паникующими телами, скользя между опрокинутой мебелью, и миротворцы, которые ворвались в бар следом за ним, обнаружили, что не могут стрелять, не рискуя попасть в гражданских, которые метались по залу как обезумевшие птицы в клетке.

Пит не был связан подобными ограничениями, потому что его целями были не гражданские, а люди в белой броне, и он мог стрелять точно, избирательно, так, как могут стрелять очень немногие.

Первый миротворец получил пулю в лицо — в открытое забрало шлема — в тот момент, когда опустил оружие, пытаясь оттолкнуть визжащую женщину в розовом платье, которая бросилась ему под ноги в приступе паники. Второй — в шею, в щель между шлемом и нагрудником — когда повернулся на звук выстрела, пытаясь понять, откуда пришла смерть для его товарища. Третий попытался использовать бармена — пожилого мужчину с фиолетовыми усами — как живой щит, схватив его за шиворот и прикрываясь его телом, и Пит выстрелил ему в колено, туда, где броня не защищала суставы, а когда миротворец упал, взвыв от боли и выпустив заложника, добил двумя выстрелами — один в грудь, чтобы остановить, один в голову, контрольный.

Он перемахнул через барную стойку одним плавным движением, которое больше напоминало танец, чем боевой манёвр, схватил первую попавшуюся бутылку — что-то крепкое, судя по запаху спирта — и швырнул её в четвёртого миротворца, который как раз появился в дверях, водя перед собой стволом винтовки из стороны в сторону. Бутылка разбилась о забрало его шлема, спирт брызнул во все стороны, заливая броню и пол вокруг, и Пит подхватил зажигалку с одного из столиков — кто-то из посетителей курил что-то нелегальное, судя по характерному запаху — и бросил её следом за бутылкой.

Миротворец вспыхнул как факел, облитый горючей жидкостью, и его крики — высокие, нечеловеческие, полные агонии — смешались с криками посетителей, создавая какофонию ужаса, которая заглушила даже вой сирен снаружи. Пит использовал этот момент всеобщего шока, чтобы нырнуть в дверь за барной стойкой, которая вела на кухню, а оттуда — через ещё одну дверь, через заставленное кастрюлями и продуктами помещение — в узкий проход между задней стеной бара и соседним зданием.

Он бежал по этому проходу, и за его спиной догорал бар с претенциозным названием, и где-то там, в языках пламени и клубах дыма, умирал человек в белой броне, но Пит не оглядывался, потому что оглядываться означало терять драгоценные секунды, а секунды сейчас были разницей между жизнью и смертью.

Глава 19

Жилой дом оказался на его пути то ли случайно, то ли по какому-то наитию, которое вело его через лабиринт улиц и переулков — та часть его сознания, которая принадлежала Джону Уику, выбирала маршрут интуитивно, без осознанного анализа, и она искала укрытия, искала преимущества позиции, искала места, где можно было защищаться и атаковать одновременно.

Он вломился через чёрный ход — старый замок, проржавевший от влажности и пренебрежения, не выдержал всего одного удара плечом — и оказался в подъезде, который пах чистящими средствами, чьим-то подгоревшим ужином и той особенной затхлостью, которая свойственна старым домам с плохой вентиляцией. Лестница вела вверх, и он побежал по ней, перепрыгивая через ступени по две, по три за раз, потому что миротворцы были уже в здании — он слышал их топот внизу, их крики, команды, которые они отдавали друг другу, координируя прочёсывание этажей.

Третий этаж, четвёртый, пятый — он считал автоматически, прикидывая, как высоко ему нужно подняться, чтобы выйти на крышу, откуда можно будет перебраться на соседнее здание.

Дверь одной из квартир на пятом этаже была заперта, но ненадолго — один удар ноги, направленный точно рядом с замком, вышиб её из косяка, и он влетел внутрь, в маленькую квартиру с дешёвой мебелью и выцветшими обоями. Внутри пожилая женщина сидела в кресле перед голографическим экраном, на котором шла какая-то мелодрама, и смотрела на него с выражением такого чистого, незамутнённого ужаса, что на мгновение он почувствовал что-то похожее на сожаление.

— Молчи и сиди, где сидишь, — он сказал, проходя мимо неё к окну, которое выходило на пожарную лестницу с другой стороны здания, —