времени прошло с той поры, и не подсчитать. Да и не нужно, наверно, потому что все это будет очень субъективно, и не отразит реальный ход истории. Скалигер попытался отразить, а получилась чепуха и нестыковка. Но почет ему и уважение за его труд.

   У каждого человека - время свое. Проще говоря, свой век. До него он не существовал, после него - уже не существует. И единственное физическое понятие, которое есть у каждого - это его время, потому что оно отражается в человеке, влияет на него и испытывает подобное же влияние на себе. Аминь.

  Илейко лежал и смотрел в темноту, не в силах пошевелиться. На этот раз былые страхи, что опять ноги не держат, не приходили. Просто надо было прийти в себя, отстраниться от всего пережитого, и жить дальше.

  "This world is such perfection" (What a sight)

   "It's just like paradise" (For my eyes)

   "A truly grand creation" (What a sight)

   "From up here it looks so nice" (For my eyes)

   Here's where we keep the armies

   Here's where we write their names

   Here's where the money god is

   Here's our famous hall of shame.

   Here's where we starve the hungry

   Here's where we cheat the poor

   Here's where we beat the children

   Here is where we pay the whore

(Alice Cooper - Brutal planet, примечание автора).

   "Этот мир - само совершенство" (Какой вид!)

   "Он совсем как Рай" (Для моих глаз)

   "По-настоящему великое творение" (Какой вид!)

   "Отсюда он выглядит так чудесно" (Для моих глаз)

   Здесь мы имеем армии,

   Здесь мы пишем их имена,

   Здесь деньги - наш бог,

   И здесь наш зал позора.

   Здесь мы морим голодом умирающих от него,

   Здесь мы обманываем бедняков,

   Здесь мы бьем детей

   И платим за шлюх

 (перевод, примечание автора).

  Век Илейки был наложен на время тех парней, что оказались взаперти в ожидании суда. Физика позволяет подобные силлогизмы. Тело тоже не против. Вот только душа к этому относится как-то не очень, поэтому до сих пор побаливает. Вроде, как подглядел что-то, что не положено. Рассказать Михайле - так не поверит.

  Илейко моментально сел на своем жестком ложе и начал поспешно высекать огнивом искру. Даже нескольких вспышек хватило, чтобы удостовериться, что его товарищ по путешествию никуда не делся - все так же лежит на своем месте и просыпаться пока не собирается.

  Факел охотно разгорелся, осветив вокруг такую же пустоту, как и было до их сна.

  - Михайло! - сказал лив. - Пора идти. Ты многое пропустил.

  Гуанча почему-то не отзывался, продолжая все также лежать. Даже ухом не повел. Илейко для куражу прислушался к его дыханию и отметил про себя: оно имеется и по тому, какое оно замедленное, можно сделать вывод о глубоком сне коллеги. Он потряс спящего товарища за плечо - такой же результат. Можно было, конечно, набраться решимости и прокричать в оттопыренное ухо какую-нибудь бодрящую фразу, типа: "Караул. Пожар!" Но лив отчего-то не решился на подобный радикализм. Он взялся за руку Потыка, намереваясь использовать именно ее для пробуждения, но потом понял, что попытка будет тщетной.

  Рука Михайлы не то, что не сгибалась в локте, она вообще никак не шевелилась, словно каменная. И нога тоже, и голова. Гуанча почему-то одеревенел, точнее, конечно же, окаменел. Или окостенел, или даже окоченел. Илейко испугался и вновь прислушался к дыханию - Потык изредка, но дышал! И сердце редко-редко, но билось.

  Илейко спустился с ниши на пол и принялся ходить взад-вперед. Так легче думалось. Сидеть рядом с захворавшим товарищем и надеяться, что недуг его отпустит - все равно, что ждать, сложа руки, безвременной кончины. Лив не мог найти никакого выхода из этой ситуации. Сам погибай, но товарища выручай.

  Он спустил тело гуанчи вниз и, используя подручные средства, попытался его изогнуть в три погибели. С трудом, но это получилось, причем, можно было считать это успехом, потому что у Михайлы ничего не оторвалось и не сломалось.

  Где-то в высокогорной Эфиопии малость умственно недоразвитые монахи дают обеты неподвижности, садятся лицом к восходу и сидят. Это у них похоже на соревнование - кто больше протянет? Прочие монахи ходят вокруг и восхищаются святости. Кто-то святой просидел месяц. Другой, еще святее, почти год. Доходили слухи от восхищенных попов, что ныне какой-то самый святой уже пару лет не сходит со своего места. Вот бы ему поменяться ролями с застывшим, как изваяние Потыком!

  Илейко подумал об этом, когда взвалил на себя согнутого товарища, прихватив его для надежности веревками, подхватил весь скарб и с факелом в свободной руке пошел вперед.

  Сначала он думал, что не пройдет и ста шагов, но потом как-то приловчился и одолел их, а потом еще и еще, что давалось, в принципе, с большим трудом, но все-таки давалось. А святые в Эфиопии по своей воле сидят сиднями и если и ходят куда-то, то только под себя! Илейко их ненавидел.

  Без роздыха он добрался до обещанной развилки. Раньше он их как-то не замечал, следуя по пути, указанному Потыком. Здесь же позволил себе краткий привал, не отвязывая тела товарища со своих плеч. Про злобных карликов лив забыл, но что было важнее - они забыли про него. Иначе, какое бы у этих цахесов наступило веселье!

  Куда же тут двигаться? Помнится, что Михайло упоминал о том, что теперь следует держаться правее. Иносказательно, либо фигурально выражался товарищ по путешествию - можно определить только опытным путем. А еще он заявлял, что идти осталось немного. Однако все относительно: относительно пути Илейки с гуанчей на плечах - дорога бесконечна.

  Он сбился со счету, сколько раз останавливался передохнуть, сколько поворотов одолел. Кажется, даже умудрился поспать в одно из своих приседаний. Еды уменьшилось изрядно, пустую емкость из-под островного пойла он выбросил, хотя это, вместе с тем, что и запас факелов значительно оскудел, не принесло чувствительного облегчения.

  Мысли у лива путались, он был сконцентрирован